Две линии разделяли их: «круг», о котором пишет в том же отзыве Гоголь (имея в виду светский круг, который ненавидел, как и Пушкин, и в который стремился – по своему рождению, по привычкам – Лермонтов), и это «безочарование». Лермонтовский Демон показался Гоголю демоном головы, а не сердца, это был демон самолюбия, а не страдания – он взывал к состраданию, но сам не страдал. Но что он мог знать о душе, скрывавшейся под пехотным мундиром и как бы отделившейся от этого взгляда тёмных глаз – смеющихся и наблюдающих, пытающихся постичь и его, Гоголя, который сам привык всех постигать?
Они ходили по аллеям, прислушивались к голосам в саду, и говорили что-то друг другу, стояли возле пруда. Гоголь попросил Лермонтова почитать стихи, тот согласился. Читал он отрывок из «Мцыри» – сцену поединка молодого монаха с барсом, – страсти в ней было много, но страсти, как показалось Гоголю, опять-таки холодной. Да и день выдался не тёплым: тучи набегали на Москву, дул ветер, весна в тот год задержалась. Прошёл дождь, загнавший всех под крышу, потом выглянуло солнышко, подсушило землю под деревьями, песок, все снова вышли в сад, и тут-то запели соловьи, в сумерках вспыхнуло голубое пламя жжёнки, и завязался общий шум.
На следующий день Гоголь и Лермонтов встретились у Е. А. Свербеевой. А. И. Тургенев оставил об этой встрече запись. «Лермонтов и Гоголь. До 2 часов». Почему засиделись поздно? Ни Гоголь, ни Лермонтов ни словом не поминают о той ночи. Встретились – и разошлись. Оба уезжали: один в дальние края, другой тоже в дальние, но не столь. Уже появился отдельно изданный «Герой нашего времени».
«Никто ещё не писал у нас такой правильной, прекрасной и благоуханной прозой, – писал Гоголь об этом романе. – Тут видно больше углубленья в действительность жизни; готовился будущий великий живописец русского быта…» Живописец в устах Гоголя высшая похвала, благоуханная проза – его собственный идеал. Это Пушкин, переведённый в прозу, и эта запоздалая оценка Лермонтова (статья появилась в 1847 году) есть дань таланта таланту, который в ту майскую ночь прочеркнул небо Москвы, оставив впечатление тоскливое, смутное.
Новое направление «Ангела» и «Молитвы», которое Гоголь отметил в Лермонтове, может быть, искало своего продолжения, и на этом пути могли сойтись Гоголь и Лермонтов. Но… «В нашу поэзию стреляют удачней, чем в Луи-Филиппа», – скажет, узнав о дуэли в Пятигорске, Вяземский. Он был «похищен насильственною смертию… в поре самого цветущего мужества», – напишет Гоголь. И добавит: «и никого это не поразило».
В ту ночь тень
«Русь! чего же ты хочешь от меня? Что глядишь ты так, и зачем всё, что ни есть в тебе, обратило на меня полные ожидания очи?» – эти строки могли родиться только после поездки в Россию. Может, родились они в дороге, когда дилижанс, увозящий Гоголя снова в Рим, скрылся за горой Перхушкова, куда приехали проводить его Аксаковы, Щепкин и Погодин.
Гоголь отбыл в Европу, увозя с собой не только боли и обиды, нанесённые ему на родине (долги, невозможность устроить сестёр, попрошайничество за них и за себя), но и тоску ожидания новой встречи с нею, тоску отрадную и печально-щемящую, ибо он понимал: придётся возвращаться.
Он бежит от Руси не так, как бежал в 1836 году – с негодованием и попрёками, а с жалостью сына, покидающего остающуюся одинокой мать.
Но я молюсь, молюсь сильно в глубине души моей… да отлетит тёмное сомненье обо мне, и да будет чаще, сколько можно на душе твоей такая же светлость, какою объят я весь в сию самую минуту.
