Гоголь полностью

Новое настроение автора «Ревизора» сказывается не в одном лишь восхищении Римом. Не в том лишь, что тот вдохновляет его на подвиг великой отделки и переделки. К этому обязывают и столь же стихийно завязывающаяся идея книги, её размеры, её масштаб. Как бы давая некоторые выходы лирическому разгулу, который не умещается в «Мёртвые души», он вновь переписывает «Бульбу» и столь же строго отделывает его. Идёт переработка «Портрета» – сочинения, до сих пор не оценённого в гоголевском творчестве, вторая редакция которого (пишущаяся одновременно с первым томом «Мёртвых душ») даёт ключ не только к самим «Мёртвым душам», но и ко всему последующему Гоголю. В то же время он пишет повесть «Рим», где создаёт образ вечного города. Он противопоставляет его кипящему Парижу и всей остальной Европе, которая или танцует, или курит табак, или занята своими мелкими делишками. И в это же самое время он задумывает драму из запорожской жизни.

Запорожцы и Чичиков? Вольные казаки, гуляющие на просторах новороссийских степей, и… Коробочка? Да, всё это пишется одною рукой и в одно время. «Ещё один Левиафан затевается», – сообщает он своим корреспондентам в Россию, не поясняя ни размеров, ни облика этого Левиафана. Впрочем, раз Левиафан – значит, великан. Левиафан – это нечто вселяющее страх. Но страх у Гоголя может вселять и прекрасное. Даже уродства жизни, возведённые, как говорил он, в перл создания, могут заставить онеметь зрителя при виде их совершенства – того полного воплощения безобразия, которое и без-образное претворяет в образ. «Идеалами огрубения» назвал Гоголь образы бессмертной комедии Фонвизина.

Но обратимся к самим «Мёртвым душам», пора вспомнить об их герое, покачивающемся среди российских просторов в своей бричке, на облучке которой позёвывает Петрушка, ведёт свою беседу с пристяжным Селифан, и, закрыв глаза, забыть про сияющий и тёплый Рим, про воздух Кампаньи и вдохнуть запах сырости только что смоченных дождём полей, запах коней, упряжи, кожи и сам запах России, так и тянущий с каждой строки этой поэмы.

…«Мёртвые души», преддверие немного бледное той великой поэмы, которая строится во мне и разрешит, наконец, загадку моего существования.

«Мёртвые души» часто сравнивают с «Илиадой». Да и сам Гоголь не очень спорил с теми, кто сопоставлял его поэму с поэмой Гомера. Косвенно он давал понять, что сходство есть – не в материале, а в масштабе, в замысле и в духовном просторе, который он стремился обнять. Простор накладывался на простор. Чичиков в отличие от своих предшественников вырывался. До него, может быть, один Тарас Бульба смог это сделать. Колдун в «Страшной мести» пытался, но упёрся в стену Карпатских гор. Поприщин улетал на тройке в воображении, Хлестаков – где-то за сценой и не так уж далеко – в Саратовскую губернию. Чичиков же, судя по его подорожным, сумел везде побывать – и на севере, и на юге, и на Волге, и бог знает где. Он и на границе служил, и Малороссию объездил, и в Белоруссии и Польше побывал. Он вольный казак в отличие от своих прикреплённых к департаментским стульям предшественников. Он перекати-поле, он «запорожец» в некотором роде, хотя и носит чин коллежского советника. По чину ему положено было бы сидеть на месте, расти на этом месте и произрастать, накапливать крестики и оклад, пенсию и движимое-недвижимое. Он же волею судеб брошен в житейское море и носится по его бурным волнам, как челн (мы повторяем этот образ потому, что он образ Чичикова), ломая в щепы борта и обрывая парус, прибиваясь и не прибиваясь то к одному берегу, то к другому.

Чичиков, надорвавшись на лёгких предприятиях (имевших, правда, в перспективе капитальную цель), ищет покоя и прочности. Он хочет осесть, перестать ездить – и для того ездит.

Сравнивая его с прежними гоголевскими героями, мы видим, как противоположен он им, как замешен совсем на иных дрожжах, как даже готов отречься от них, посмеяться над ними, над всеми их воздушными замками, несуществующими невинными красавицами, Испаниями, орденами Владимира III степени. Он «хозяин», «приобретатель», не вертопрах. Я бы назвал его реалистом в отличие от Хлестакова, Поприщина, майора Ковалёва и даже поручика Пирогова.

Те были романтики. Они пускались за шлейфом женского платья, который, как тот снег, который чёрт напускает в глаза голове в «Ночи перед Рождеством», приводил их не туда, обещал им конфуз и посмеяние. Они начинали с неопределённых мечтаний и упований на случай, на бог знает что – Чичиков начал с копейки. С одной-единственной, неделимой, которую превратил в пятьсот тысяч. Не в том смысле, что копейку эту пустил в оборот (на самом деле была полтина, которую оставил ему отец), а копейку души своей положил в основание того Дома, который он собирается строить где-то в Херсонской губернии.