Иногда отрывки из фельетона с незначительными стилистическими поправками переносятся в повесть. В "Летописи "мы читаем: "Есть что‑то неизъяснимо наивное, даже что‑то трогательное в нашей петербургской природе, когда она, как будто нежданно, вдруг, выкажет всю мощь свою, оденется зеленью, опушится, разрядится, упестрится цветами. Не знаю отчего, напоминает мне она ту девушку, чахлую и хворую, на которую вы смотрите иногда с сожалением, иногда с какой‑то сострадательной любовью, иногда просто не замечаете ее, но которая вдруг, на один миг, и как‑то нечаянно, сделается чудно, неизъяснимо прекрасною, и вы изумленный, пораженный, невольно спрашиваете себя: какая сила заставила блистать таким огнем эти всегда грустнозадумчивые глаза, что привлекло кровь на эти бледные щеки… "Вся эта лирическая тирада целиком включена в "Белые ночи ": "Есть что‑то неизъяснимо трогательное в нашей петербургской природе, когда она, с наступлением весны, вдруг выкажет всю мощь свою, все дарованные ей небом силы, опушится, разрядится, упестрится цветами. Как‑то невольно напоминает мне она ту девушку… и т. д. ".
"Белые ночи "развивают данную в "Летописи "тему мечтательства. Форма интимной беседы естественно переливается в форму исповеди. Случайно познакомившись на петербургской улице в белую ночь с Настенькой, герой раскрывает перед ней свою душу. "Послушайте, вы хотите знать, кто я таков… Извольте, я — тип… Тип, это — оригинал, это такой смешной человек!… Это такой характер… Слушайте, знаете ли вы, что такое мечтатель? ". Для исповеди героя свободно перерабатывается матерьял "Летописи ". Мы встречаем уже знакомые нам мотивы: жизнь мечтателя есть "смесь чего‑то фантастического, п>рячо–идеального и вместе с тем тускло–прозаического ". Мечтатель не человек, а существо среднего рода; селится он в неприступном углу; боится людей и не умеет с ними общаться. Возвратившись со службы в свои четыре стены, "выкрашенные непременно зеленою краскою ", он начинает жить "своей особенной жизнью ". "Теперь "богиня фантазии "(если вы читали Жуковского, милая Настенька), уже заткала прихотливою рукою свою золотую основу и пошла развивать перед ним узоры небывалой, причудливой жизни ". Книга выпадает из рук, "и новая, очаровательная жизнь "открывается перед ним. Характеристика "мечтательного мира "в "Летописи "была намечена в общих чертах. В "Повести "она конкретизируется, как эмоциональное переживание литературных и исторических образов. "Вы спросите, может быть, о чем он мечтает? К чему это спрашивать? Да обо всем… Об роли поэта, сначала непризнанного, а потом увенчанного, о дружбе с Гофманом; Варфоломеевская ночь, Диана Верной, геройская роль при взятии Казани Иваном Васильевичем, Кл&ра Мовбрай, Евфия Денс, собор прелатов и Гусс перед ними, восстание мертвецов в Роберте (помните музыку? Кладбищем пахнет!), Минна и Бренда, сражение при Березине, чтение поэмы у графини В–й Д–й, Дантон, Клеопатра е i suoi amanti, домик в Коломне, свой уголок, а подле милое создание, которое слушает вас в зимние вечера, раскрыв ротик и глазки "… Эти признания автобиографичны. Достоевский под видом мечтательства описывает свои творческие медитации над литературой и историей. Поэтому нравственная оценка этого состояния у него двоится. Как и в "Летописи "он продолжает утверждать, что такая призрачная жизнь грех, что она уводит от подлинной действительности, — и в то же время подчеркивает ее громадную эстетическую ценность… "Он сам художник своей жизни и творит ее себе каждый час по новому произволу ". Такая двойственность понятна: за героем "Белых ночей ", маленьким чиновником и фантазером, стоит сам автор, писатель, полный вдохновенья и великих замыслов. Проблема праздного мечтательства постепенно перебивается более глубокой проблемой творчества. Чудак–чиновник рассказывает о своих ночных грезах, но мы слышим другой голос, художника, говорящего о вдохновении. "Отчего же целые бессонные ночи проходят, как один миг, в неистощимом веселии и счастии, и когда заря блеснет розовым лучом в окна, наш мечтатель, утомленный, измученный, бросается на постель и засыпаем в замираниях от восторга своего болезненно–потрясенного духа и с такою томительно–сладкою болью в сердце ". Отголоски кризиса творчества после провала "Двойника "ясно слышатся в дальнейших признаниях мечтателя: "Чувствуешь, что она. наконец, устает, истощается в вечном напряжении, эта "неистощимая фантазия ", потому что ведь мужаешь, выживаешь из прежних своих идеалов; они разбиваются в пыль, в обломки; если же нет другой жизни, так приходится строить ее из этих же обломков "…
