Он берёт метлу и «выметает» Пику и Лили к камину, он даже лупит их метлой по спинам, но они теперь и не думают противиться, а только послушно следуют указке метлы, как-то даже легко «сметаются» и ложатся вокруг сидящей Гоголиады, как каменные львицы. Полны достоинства и изящности. Гениальные произведения даже в проигрыше остаются непререкаемыми в искусстве быть классикой. У Пики нет и следа крови, грудь продолжает соблазнительно блестеть из-под декольте. Лили полна дерзновенного достоинства.
Белый дворник посмотрел на эту идиллию и встряхнул головой.
Потом, шаркая тапочками и усмехаясь, он начинает просто подметать.
Наверное, он их простил.
Кстати, а слово «простил» тоже происходит от слова «просто»?
Неизвестно, сколько продолжалась эта картинка, но нарушила её на этот раз Гоголиада.
Она поднялась и пошла навстречу Дворнику, по пути собирая с пола хлопушки и прочий праздничный мусор. Гоголиада и Белый Дворник остановились в своём дружном рабочем порыве, только когда оказались друг против друга, меж ними красочный мусор в её руках. Она постаралась как можно глубже заглянуть в его глаза и спросила:
— Скажите честно… Вы их отвергли… потому что знали, что с ними ничего не выйдет?
Белый Дворник только меланхолично любовался ей и глупым эхом повторил:
— С ними ничего не выйдет…
Лицо писательницы посерело.
Нам остался неясен ход беллетристской мысли, но реакция была таковой — Гоголиада швырнула в лицо дворнику мусор и закричала каким-то диким голосом:
— Да! Ничего с ними у вас не получится! Пика — уже написанное продолжение Лили, а перед Лили ещё был…
Белый Дворник не стал этого дослушивать. И, может — зря. Он взял её руки в свои, нежно поцеловал пальцы и примирительно сказал:
— Нет. Я не потому их отверг. Да я их и не отвергал. Я их полюбил. Они такие милые, живые, хотя и книги, много фантазии… я даже решил научиться читать.
Гоголиада ещё не включила тормоза, продолжала нервно и резко:
— И вас не удивляет?
— Что?
— Что «такие живые, хотя и книги»?
Белый Дворник, видимо, обладал ангельским терпением. Он ещё раз взял её выхваченные было руки в свои, опять поцеловал и шепнул:
— Нет, не удивляет.
— А, «работа такая»!
— Их ты написала, какими они могут быть ещё?
Гоголиада почувствовала себя маленькой девочкой, принявшей велосипед за быка.
Она глупо и немного некрасиво растерялась, что бы скрыть румянец — присела, собрала брошенный хлам, поднялась и утвердительно спросила, даже, предварительно, кивнув:
— Значит…
— Значит… — кивнул Белый Дворник.
Они бы, по логике, должны были в этот момент сентиментально обняться и она бы поплакала от счастья на его мужественном и терпеливом плече… но им мешал мусор, который Гоголиада теперь продолжала судорожно сжимать своими писательскими пальчиками. Тогда Белый Дворник нежно взял у Гоголиады этот красочный хлам, отнёс его к камину и выбросил в пылающий зев. Вид огня, захватившего новую бумажную добычу, заставил дворника остановиться и замереть, на секунду позабыв о Гоголиаде. Конфетти горели ярко и истерично.
Белый Дворник шмыгнул носом и продекламировал:
— Горит в камине старый хлам, сжигают люди память.
А потом вдруг повернулся к Гоголиаде, и она заметила, как огонь отразился в его левом глазу, и зрачок показался красным и пылающим. Он криво улыбнулся и громко спросил:
— А ты никогда не жгла в камине рукописи?
Эхо вопроса пронеслось по балюстрадам залы.
Гоголиада отшатнулась, и наваждение затмило её взор.
Под жгуче раздирающую сознание музыку, хлынувшую из пустого рояля, она увидела как Пику и Лили словно засасывает в жерло камина, они визжат от страха и боли, цепляются пальцами за углы, а неведомый ветер сдувает их в огонь. Вдруг резко всё прекратилось, Гоголиада увидела, что её девочки опять просто лежат, греясь у самого жерла.
Но её поразила реакция Белого Дворника, который же просто не мог видеть всё это!
Он сломя голову подбежал к камину и, взяв Лили и Пику за руки, по очереди помог им сойти. Девушки сразу же ощутили себя на подиуме и грациозно направились вглубь залы.
Белый Дворник в ужасе даже вскрикнул:
— Нет, нет! Как же можно! Как же можно? Живые они… — помолчал немного и заискивающе спросил Гоголиаду, — Это все равно, что самосожжение, да?
Гоголиада устало опустила глаза и только согласилась:
— Да, как самосожжение…
Если бы у Гоголиады были соседи, то этот вечер, затянувшийся у эксцентричной писательницы глубоко к утру, показался бы им, по меньшей мере, странным.
До самой зари в доме играл рояль прекрасные лёгкие вальсы, а под эти волшебные звуки по зале двигались, плыли и скользили танцующие вальс вчетвером — мужчина, одетый во всё белое и не снявший треух, женщина, счастливая впервые, и две девушки, странные в своих нарядах. Они кружили, взявшись за руки или полуобнявшись, менялись партнёрами, в замысловатых па создавали венок из тел, напоминающий семейную фотографию, где все улыбаются и счастливы, да они просто наслаждались танцем, хореографом в котором теперь была сама Судьба.
Но, если бы соседи действительно были… то, может, они бы увидели совсем другое, может, это нам так померещилось.
