– От же, опять они? – вопрошал Вяземский, опёршись об арку.
Малюта усмехнулся да сплюнул наземь.
– Такого дурного ещё ж сыскать надобно… – вздохнул Скуратов.
– От свезло ж, что сыскали, – усмехнулся Афанасий.
Малюта улыбнулся в ответ, поглядывая на потеху во дворе.
– Одно радует, Афонь, – молвил Скуратов, понизив голос, – долго такие не живут.
Вяземский не отводил взгляда со двора и не выдал ни жестом себя, не выдал того резкого холода, что прильнул к княжескому сердцу.
– И то верно. Уж больно заносчивая шавка эта басманская, – ответил Афоня.
– И не таких отделывали, – молвил Малюта, чуть мотнув головой.
Афоня усмехнулся, опуская взгляд на руку. Шрам огрубел и стал будто бы яснее виднеться на руке. Вяземский цокнул, почёсывая кисть.
– Поди, и тебе татарин чем удружил? – вопрошал Афанасий.
Малюта отмахнулся.
– Не боле, нежели остальным. Где ж ему поспеть-то? – ухмыльнулся Малюта. – Денно царю служит, а уж нощно и подавно!
Вяземский перевёл хмурый взор на Малюту.
– Я знаю тебя, Гриш, – молвил князь, – поди, задумал чего? Не таи.
Малюта бросил короткий лукавый взгляд на Вяземского да беглой украдкой огляделся.
– Ты ж, Афоня, утаил от меня, – Скуратов понизил голос и говорил так, будто бы эти слова и впрямь с трудом ему давались, – что привёз подарок для Феденьки, и не от кого-то, а от самого Михал Михалыча.
Вяземский пожал плечами.
– Свалим на немца, – ответил Афанасий, отмахнувшись.
– А то, – согласно кивнул Малюта, – коли уж прижмёт, так да. Да погоди в перепалку вступать – будет твоё слово против слова Федькиного. Не знаю, как ты, я бы пока втихомолочку да переждал бы. Всяко мальчишка наскучит царю – не бывало ж иначе. А от тебя я таить ничего и не таю – просто говорить-то неча.
На сём Малюта развёл руками да пошёл своею дорогой, Афанасий своей. Спускаясь по каменной лестнице, князь уж издали заприметил гонца. Лицо знакомое – кто-то из слуг земских. С тихой ухмылкой Афанасий уж предвидел, сколь пылкой будет челобитная. Не успел гонец перевести дыхания да слова молвить, как Вяземский упредил его жестом.
– Нынче уж всё без толку, – отрезал князь, спускаясь по лестнице. – Пусть бегут на все четыре стороны, да шустро бегут – мы спускаем гончих.
Фёдор присвистнул, стегнув хлыстом воздух. На узкой дороге и развернуться было негде. Телега с большою поклажей стала, и извозчик в ужасе глядел, куда угодил. Покуда мужик смекал, что к чему, его стянули за шкирку, бросили в грязный талый снег.
Морозов да прочие опричники принялись приглядывать себе чего ценного. Крик ужаса разодрал грудь крестьянина, как завидел он, что с дерева свисают тела повешенные.
– Тащите его, – приказал Басман-отец, указывая на дерево.
– Добрый сударь, грамоты! – взмолился мужик. – Грамоты имею при себе!
Мужик насилу вырвался да вытащил бумаги, что держал подле самого сердца. Басман-отец вырвал с рук мужика бумаги и бегло их оглядел. Вскинув брови, опричник согласно закивал.
– Эйто ты славно, что сразу сказал, – молвил Алексей, хлопнув мужика по плечу. – Федь, у него грамоты.
Фёдор поглядел на бумаги, оставаясь в седле. Молодой Басманов присвистнул, кивнул.
– Эй, Андрюх! – окрикнул Фёдор, глядя на дерево.
На одной из веток немец маялся, свесившись вниз головой да держась лишь ногами.
– Ась? – крикнул Штаден.
– У сударя грамоты, как-никак, услужи-ка – вешать надобно его выше прочих! – приказал Фёдор.
Генрих усмехнулся, готовившись исполнить просьбу друга.
Как только Вяземский прибыл в своё поместье, двор ещё утопал в тяжёлом молочном тумане. Крестьянские кланялись боярину, продолжая свои труды. Афанасий первым делом проверил дружинного своего напарника Кузьму. Мужик управлялся здесь, под Новгородом. Князь застал Кузьму за трапезой и жестом велел обойтись безо всяких почестей.
– Как ты? – вопрошал Афанасий. – Управился?
Кузьма утёр усы, кивая.
– Всё с местных деревень собрано, Афанасий Иваныч, – молвил мужик.
Вяземский отмахнулся.
– Да поспею ещё собрать – токмо приехали.
Князь неспешно расхаживал по светлице. Вяземский с какой-то глупой улыбкой увидел царапину в стене.
«Уж сколько минуло с того дня?» – вопрошал сам себя Афоня.
Вскоре же Вяземский воротился к делам насущным.
– При дворе, видать, снова что-то затевается, – вздохнул Афанасий. – За рыжей харей нужен глаз да глаз, неспокойно мне.
Кузьма кивнул, внимая словам князя.
Фёдор кивнул, распробовав засахаренного миндаля. Опричник указал на широкую пиалу, и купец спешно щедро отсыпал угощения в льняной мешок на шнурке.
Басманов с удовольствием глядел за сей трепетной покорностью, с которой встречали нынче опричников. Притом Фёдор не носил ни чёрного одеяния, ни собачьей головы, и всяко каждый прохожий падал на колени, воротил взгляд, боясь словом, делом, ведением и неведением прогневать что Фёдора, что отца его.
