– Но право, не серчай – уж задушевно нынче не поболтаю, – молвил Фёдор. – И избави от проповедей – наслушался, поверь, сполна наслушался. Не проберут тупую башку мою дурную.
Афанасий внимал той речи, и по мере того, как путаные слова бездумно брели, будто бы спотыкаясь друг о друга, князю всё неспокойней делалось. Фёдор смолк да, подавшись вперёд, упёрся локтями о колени, хмуро глядя в пол перед собой. Вяземский вернулся к письму, от коего отвлёкся. Что-то досадно гудело в рассудке князя, но всяко Афанасий решил об том не тревожиться. Тишину разбавлял скрежет пера. Цокнув, Фёдор провёл рукой по своему лицу и поднял взгляд на Вяземского.
– Прости, Афонь, – молвил Басманов, положа руку на сердце.
Вяземский подивился такой перемене.
– Это было впрямь грубо… – с досадой добавил Фёдор, потирая затылок. – Погано мне, от и злой как пёс.
– Я служу с твоим батюшкой, да при светлом нашем владыке – слыхал и погрубее, – добродушно усмехнулся Вяземский.
Фёдор улыбнулся в ответ, осторожно касаясь своей щеки, и с превеликой отрадой отметил, что боль мало-помалу угасает.
Иоанн сидел на берегу реки. Руки его ласкали мягкие травы. Зорким взором царь глядел на ту сторону, где ходил его брат Владимир, точно ища чего-то. Его беспокойный взор блуждал из стороны в сторону, точно не ведал вовсе, где очутился. Иоанн мог усмирить внутренний порыв свой и не подымался с места, не подавал голоса, лишь молча наблюдал за братом. Отчего-то ведал, что окликнуть – к беде.
Но всяко в одно мгновение братья пересеклись взглядами. Сердце Иоанна сжалось, и холод проник в нутро его. То было короткое мгновение, мимолётное и скорое – и Владимир продолжил блуждать, сам не ведая, чего ищет. От сердца отлегло. Иоанн глубоко вздохнул, чувствуя, как к его руке прильнули мягкие объятия. Владыка прикрыл тяжёлые веки.
– Остави меня, – попросил Иоанн.
– Оставлю, муж мой, – тихо и ласково лилась речь царицы Анастасии. – Как только отмстишь за гибель мою и детей наших, так оставлю.
Иоанн свёл брови, с ужасом готовый внимать.
– Назови их, – дрожащим голосом молил царь.
– Ведомо тебе ж, – был ответ, и видение стихло.
Иоанн лежал, отверзши очи и глядя в каменные своды. Несколько мгновений потолки дрожали, точно сквозь огненную дымку. Царь сел в постели, проводя рукой по лицу. Очи ссохлись и яро щипали, и принял то владыка платою за откровение, коего причастился сей нощью. Иоанн, не отошедший ото сна, мутным взором глядел впереди себя, до кощунства явственно видя, что грядёт нынче.
Первый круг братии всё ожидал явления владыки. Холода приступились нынче много раньше обычного – посреди осени уже дули ветра с сурового севера. В палате топили, и треск поленьев пощёлкивал в тиши. Давненько царь не собирал опричников – как Владимир усоп, едва с кем владыка обменивался хоть парой слов.
У каждого нынче были свои домыслы, что же преломило настрой государя, и всяко каждый смиренно выжидал, как явится владыка. Опричники перекинулись меж собой взглядами – безмолвно и вместе с тем красноречиво приметив, что молодого Басманова вновь отчего-то недостаёт.
Наконец царь явился в сопровождении Фёдора. Басманов проводил владыку до самого его трона во главе стола, а сам сел подле отца. Алексей нынче был угрюм. Иоанн глубоко вздохнул, постукивая пальцами по столу. Пронзительный взор его устремился на Малюту. Скуратов положил руку на грудь да поднялся с докладом.
– Слуг Старицких уж допросили, царь-батюшка, – молвил Григорий. – Велено им было к осени уж всё ценное свезти к Новгороду. Боле ничего не ведают – иначе бы выложили.
– Я долго терпел, – тихо произнёс Иоанн, жестом веля опричнику смолкнуть.
Затихли все. Иоанн взирал в пустоту, которая начинала дрожать пред его очами. Сглотнув, царь с непомерным упоением смирил бредни и безумия, что грызли его разум. Всё прояснилось. Впервые за долгие годы. Иоанн перевёл дыхание, не веря той тишине, что воцарилась в его рассудке. Холодная, смиренная трезвость. Всё то время опричники выжидали царской воли.
Фёдор читал перемены в образе Иоанна, и сердце волновалось боле и боле каждый миг. Не будь за советом отца, чёрта с два он бы оставался сидеть на месте и видеть, как незримые силы оковали разум царя.
– Слишком долго терпел, – произнёс владыка, открывая глаза.
Фёдор сглотнул. Он не узнавал владыки своего Иоанна.
– Сровнять Новгород с землёй, – приказал царь.
Кусачий мороз расходился по раскрасневшимся рукам. Мелкие белые крупицы кружились в студёном воздухе. Всё замерло во страшном ожидании. Алексей Басманов сжимал секиру, собираясь с духом. Царь восседал на троне, не отводя взгляда со своего слуги. К Басману подволокли изменника.
– Сука ты, – в хриплом бессилии шептал тот, подымая разбитый, мутный взор свой. – Я ж крёстный сына твоего.
Алексей не молвил ни слова, как упомянули его новорождённое чадо. Заместо того разум занялся суровой решительностью. Басманов взвёл секиру и одним милосердным ударом пресёк страданье. Сим же вечером Алексей допоздна засиделся в царских покоях. Они пили с владыкой крепкую водку.
