– Я лишь что молвить-то тебе хотел, – произнёс Генрих. – Чай, не первый год я на Руси службу несу. И по летам я много старше тебя буду. Да вроде грамоте вашей сносно обучился. От всяко понять не могу, как научиться твоей речи. Нет, право, полно тебе ухмыляться, да ехидно так! И ведь же всяко гнев царский тебя стороною обходит!
Фёдор развёл руками, улыбаясь речи друга своего. Премного лести в том услышал молодой опричник. На том и разошлись. Покуда поднимался он по каменной лестнице, каждый шаг тонул в устеленном ковре.
Слышал Басманов до жуткого чётко – волочили кого-то по мрачным коридорам. Едва ли тот протяжный жуткий стон мог издать человек. Право, боле походило на зверя, обезумевшего от боли. Тяжёлые шаги вторили предсмертным слабым, но до дрожи пронзительным стонам. Повиновался Фёдор всему нутру своему, что велело укрыться в ближайшем пролёте. Так и поступил он. Отчего-то он сторонился того неведомого зрелища пуще пламени. Наконец пик этого безобразного звучания пошёл на убыль, отдаляясь в холодных коридорах. Лишь сейчас Басманов заметил, что все те страшные мгновенья он стоял, затаив дыхание.
Фёдор провёл рукой по лицу и тяжело вздохнул:
Басманов сглотнул и осторожно вышел в коридор. По полу тянулась прерывающаяся полоса. В слабом огне настенных факелов она казалась чёрной.
– Чему быть суждено… – промолвил он вслух, проводя рукой по лбу.
Фёдор поднялся к царским покоям. По встревоженным лицам суровых рынд Басманов тотчас же понял – скверно дело, ох скверно. Юноша переступил порог царской опочивальни и отдал низкий поклон. Царь сидел в кресле, устланном медвежьей шкурой. Кисти тонули во мраке.
Иоанн жестом указал на такое же резное кресло пред собой, поднеся на свет самоцветы на кольцах, на которых отчётливо виднелась кровь. Фёдор силился никак не перемениться в лице и молча занял место напротив владыки. Иоанн испытующе да едко глядел на своего слугу. Казалось, на его устах застыло премного желчи и гнева, которые вот-вот исторгнутся в оглушительной ярости.
Фёдор держался под этим взглядом, полным лютой ненависти. Боле того, опричник даже не подавал виду, что видит, как на посохе позади кресла царя блестит незастывшая кровь. Молчание нарушил Иоанн хриплым тяжким вздохом.
– Ты, верно, тоже считаешь меня кровавым злодеем? Тираном? – спросил царь, плавно водя руками пред собой.
Руки его не унялись от дрожи, что не ускользнуло от взора Фёдора.
Басманов едва заметно свёл брови и мотнул головой.
– Нет, царь-батюшка, – ответил юноша.
Иоанн хрипло усмехнулся, услышав тот ответ, да едва заметно помотал головой, поднялся с кресла.
Юноша взволнованно свёл брови, заметив, что теперь Иоанну до своего кровавого посоха сподручней дотянуться будет. Та тревога на лице опричника вспыхнула боле, нежели того желал сам Фёдор. В то же мгновенье резкий удар наотмашь ожёг точно огнём щёку Басманова. Фёдор стиснул зубы, едва ли не прикусив язык до крови. Он не дерзнул поднять взгляда. Во мраке под столом тонули опрокинутые со стола кувшин да чаши.
Едва юноша вглядывался в клочок изорванного письма, до боли напрягая глаза, окутанные тьмой, Иоанн вцепился с неистовой силой в волосы его да поднял его светлый лик на себя.
– В глаза смотри государю своему! – грозно процедил Иоанн сквозь зубы, выпуская волосы Фёдора со странной дрожью, будто бы два желанья в один миг охватили тело его.
Иоанн тяжело вздохнул, медленно проходя по комнате, обернувшись спиной к Фёдору. Молодому опричнику оттого не делалось покойнее – буквально всем нутром чуял он на себе пристальный взор разгневанного царя. Да притом, в той ярости, в той бесовской злости слышалась боль, с которою у нас обрывается сама душа. Фёдор молча сидел, пребывая в тревожном замешательстве. Невольно припомнил он слова немца накануне, и, словно по жестокой шутке, ничего не приходило на ум, что молвить.
Иоанн медленно обернулся к Фёдору и приблизился. Грубо взял за подбородок да поднял лицо его выше, точно желал оглядеть, будто бы впервые. Страхи наполняли сердце и тело, да не смел Басманов противиться. Вновь резкий смех, преисполненный отчаяния и удивительного смирения, присущих лишь разрушенным душам, сорвался с губ Иоанна.
– Аж противно, – презрительно бросил царь, резко отстраняя свою руку от лица юноши.
На белоснежной коже остались следы крови. Безмолвно Иоанн обошёл юношу со спины и обрушил свои руки ему на плечи. Фёдор бросил короткий взгляд на выход, но, верно, именно с того, что точно ведал – без воли на то царской не покинет он сих покоев.
– И как же поступить с тобою? – спросил меж тем Иоанн себя ли, незримого гостя, чьё присутствие буквально стояло в воздухе – неведомо.
