Этой ночью, что я пишу тебе, мой Иегонатан-Зямочка сражается в Вене в финале первенства Европы. По гандболу. Мой мальчишка - солдат в спортроте и капитан сборной страны. Очень жесткий, агрессивный центральный защитник. До крайности. Ума не приложу, в кого он у меня. Наверное, все-таки в мать... Но когда приходит ко мне со своей подружкой Ориткой в обнимку, этот большой мальчик с зеленым беретом под погоном - он совсем другой. Я не любил своих жен, а детей растить не привелось. Я их видел лишь спящими и был абсолютно уверен, что они ни в чем не нуждаются. Я поливал на автовозе до тысячи километров в день... каждый день... шестнадцатилетний недосып и пощечины самому себе со всей силы, когда на полном скаку на ночной трассе в пустыне вдруг начинаешь фантазировать, что ничего страшного не случится, если прямые участки дороги прошуровать на автопилоте. Мой патент, хе-хе. Другие прижигали руки сигаретами... Так что детей я в люди не выводил. Но этот мне очень нравится. Иегонатан от плеча выше многих в Израиле ростом, атлетически сложен, но в глазах столько доброты и нежности и такой библейский покой в душе - меня разбирают благие завидки. Его семнадцатилетняя подружка напоминает мне персонаж из сказки Киплинга. Багиру... Я предупреждал ребенка: очень красивые женщины, как правило, злобные дуры, потаскухи и вымогательницы...
Авось хоть его минует чаша сия...
Маленькая Михаль - моя дочь - приезжает ко мне изредка по субботам. Заводная, смышленая девка. Ей шесть лет.
Знакомый тебе Феликс в гости ко мне не приходит. Есть на то причины. Одно лишь могу добавить: даже если его ко мне повезут в воронке, я думаю, он по дороге сбежит. Такая любовь...
Сестричка моя Софья этим мартом померла. А сестрица Раечка... Больше года ее не видел. У нас не совпадают взгляды на горшки с мясом. Я ей так сказал: быть рабом, лакеем, жополизом только чтобы кормить деликатесами собственную жопу - я не намерен! А не свою - тем более...
Ничего не пишу о нашей стране. Сам все увидишь по приезду. Господи, какие места я тебе покажу! Приезжай, Армик. Осенью этой и приезжай. На наш праздник Нового года в конце сентября...
Жарища уже спадет, и в синеве пустыни ты увидишь, что сотворил Народ на своей земле.
Вот и все для первого письма. Ты просил фотокарточку, я тебе посылаю.
Береги себя, Алюля. И пусть Господь Б-г будет с тобой. И мир твоему дому. Остальное сам выхватишь. Я в этом не сомневаюсь. Жду и встречу как брата.
Твой Мишка Винокур из тех времен по сей день.
ДАЛЬНИЕ ПАСТБИЩА
роман
ТУЛЯ
Она пахла дымом скифских костров и носила попку не для того, чтобы срать. Клянусь!
В марте девяносто второго года я встретил женщину по имени Туля и назвал любимицей сходу. Любимицей от Нила до Ефрата.
Стаи мусорских машин гонялись за мной по центральным улицам Тель-Авива, когда на фулл-трейлер-автовозе я ехал к ней на свидания. Самые путные цветы продавали, как назло, на углу Ибн-Гвироль и патлатого Давида. Я тормозил, и тут они на меня кидались. Как обычно, шмонали за прицепом, подальше от общественных впечатлений, попирая человеческое достоинство, и давали понюхать суке на наркоту.
Ничего, естественно, не унюхав, они все равно смотрели на меня хуевыми глазами, и я молился не о спасении души, а чтоб не опидарасили. В моих папирусах они находили справку заключенного с третью испытательного срока и по какой статье. Менты влетали в непонятное, а я начинал блатовать, как вольняшка, и впрягать в их косые головы про то, как в бытность мою дипломантом Аялонского супер-секьюрити-колледжа весь Оксфорд за мной гонялся, чтоб я преподавал им наглость как обязательный предмет. Но я выбрал прямой путь раба и хрячу по нему на вот этом "сарае".
- Цветочки купить не даете, козлы.
Порченых евреев нашей национальности хватала кондрашка, а я поправлял расхристанную одежду и шел, как маньяк, покупать розы.
Я выбирал крупные растения цвета крови вышвырнутых вен и платил наличманом. Сорок штук. Для моей Тули.
Гематрия любви. Мне пятьдесят, ей - сорок.
Психопат из тюрьмы Аялон и репатриантка из СНГ.
Эпоха Возрождения.
Пусть милашки, хоть раз обогревшие меня, не сочтут западло, но я в натуре влюбился. Впервые!
Можете называть наш союз страстью, случкой, еблей, но не произносите слово "секс". Никогда. Тулинька называла это "близостью".
Женщине, пахнувшей костерком и большими расстояниями, с бархатной кошелочкой абсорбции между ног и похабными золотыми коронками отдавал я флору в колючках, и ее глаза тонули в благодати. Дифференциал земли перемалывало в муку, рвались флянцы полуосей, и Обетованная крутилась только на ее клиторе и адреналине.
- Тулинька, Туля! - спрашивал я желанную после омовения рук. - Ма им ха-охель бе-агаф?
- Все готово, Мишенька, да!
И мы принимались за великий праздник жевания один другому кусочков рагу, жрали розы и упивались белым вином. И никакого языкового барьера. Только: "Да, мой Мишенька! Да... "