Наконец прибегает. Наконец-то.
- Че, дядь Миш?
- Помираю.
- Ухи, что ли, хочешь?
- Цыц! Ебут твою мать! - И только я успеваю сказать: "Доведешь ты себя до цугундера", как мы начинаем ржать, как ОШО, что употребил гашиш и подкнокал в замочную скважину. Ва-ка-ка-ка-ка! Вя-кя-кя-кя-кя-кум! Ин аль динкум, арс.
Мы так рвали животы и загибались от смеха и так были рады ни с хуя, что еще живы и можем, че хочешь - можем. И отпиздить любого черта, и Люшеньку муромскую приструнить, чтоб разучилась ходить, а плыла, как лебедушка на одном секеле и адреналине, и отдать последнюю рубаху, и оторваться от земного притяжения, и стоять на ринге достойным бойцом, и остаться визионерами.
- Так че, дядь Миш, что случилось?
- А вот эта женщина вынуждает меня рассказать притчу. Пристает - и все.
- Какую?
- Про правду-матушку.
Олежка слышал все мои притчи, знает их назубок и от частых повторов просто задубел, можно сказать, засолонел как столп. Закалился как сталь!
- Расскажите, дядя Миша, - просит Олежек. - Там есть очень интересное место про зеленый лучок.
Теперь мы сидим втроем в треугольнике благодати. По воле провидения. И о ебле речи быть не может, и смотришь на роскошные мордашки в лоб, без грязного умысла, и думаешь: "Как сумел уцепиться и удержать и пронести через всю жизнь светлое ожидание сказки, когда обращаешься в слух и внемлешь, когда же, когда медоточивый хмырь начнет тебе крутить яйца".
Как только Дани Айзман забожил убогого благополучием семьи и заклял говорить только правду и ничего, кроме правды, чтоб он звука не слышал.
Одноногий начал рассказ.
Рассказ был какой-то квелый. Одним словом, хуевый рассказ, а рассказчик - и того хуже. Правдолюб любой ценой. Ногу, блядь, не пожалел ради правды.
Лучше я вам расскажу вкратце, чем тянуть жилы и за язык, пока он это перед нами абортировал.
Значит, так. Из пункта А в пункт Х - но уже в Самарии - почапали четыре кг героина. В то же самое время из города А в пункт Х в Самарии выезжает семейство, обремененное детьми в том возрасте, когда они уже способны нести ответственность за безответственные поступки. Групповая фамилия, так сказать: он, жена, теща, мама тещи и трое безответственных детей
Четыре кг героина стоят на обочине и голосуют тремп, а их никто не берет. Сжалилась над ними мишпуха - попутно, какая разница - и согласились подбросить. Из-за перегруза на амортизаторы раскидали поровну, чтоб потом не было базара на пересылке, и каждый понес свою ношу в 571,42857 граммов на рыло.
"Интерпол", конечно, наябедничал миштаре, что нелегалки - те четыре кегешницы - желают абсорбироваться в Израиле, и их ждали. В терминале Патлатого взбесились собаки и кидались на первого встречного из Народа моего.
Всегда повышенный ажиотаж с прибытием лайнера Амстердам - Луд. Но собаки - они только собаки. И они как огня боятся детей и женщин в такой заточенной пиковине, как дочь, мама и бабушка. Это же "стингер", готовый к бою. Арбалет средневековья! Удавка гецеля! Первыми на волю прорвались дети и вынесли на себе все тяготы общения с адвокатом - 1714,2857 граммов порошка. Женщины просто прошли благополучно. Их вообще не занимали мелочи, связанные с переходом. Как вытащить обратно - вот о чем думали бедные женщины, и у них чесалось и чуточку жгло, как при гонорее.
Итого: кордон прорвали 3428,5714 очень, очень приличных бабок, и надо было линять по холодку, но жадность фраера губит. Пожертвуй они Тотемом с какими-то паршивыми 571,42857 граммульками, и им никогда уже не надо было бы быть подстилками. В жизни! И уже закралось в души единственно верное решение, но тут хомутают пахана.
Так, мол, и так. Пройдемте. Деньги не суйте. А впрочем, давайте. Вам только надо сказать правду. Нет, нет! Не оговаривайте себя. Первый раз - не считается. Ничего, кроме правды. Мы вас уверяем. Ах, глупости какие! Вы же не убийцы. И только правду... да, да... вот так, вот так. Беседер! Что? Кто вам сказал такое? Да мы ему ноги из жопы вырвем! Поклеп! Ну, успокойтесь, успокойтесь. И пишите. Пи-ши-те!
Потом была очная ставка.
- Дядь Миш, ну давай скорее про лучок!
- Эх, Олежка, молодо-зелено!
Как только несчастный сказал "очная ставка", мой Даник так перднул, испортив воздух, и так мерзко, что я подумал о друге нехорошо. Я подумал, а не питается ли он втихаря колбаской с зеленым лучком и белым хлебом из пекарни "Анджел"?
- Сорок девять лет, поделенные на семь, можно тащить. Не так ли?
- Господи, всех предал, - всплеснула ручонками миланная мне, а в ретроаспекте десять пачек "Нельсона" депортировали в тумбочку Дани из-за моей наивности.
Следователь только на минутку отлучился. Может, всего на семнадцать мгновений, и случилось козлодранье.
- Так менты ни при чем, - объявляет Даник.
Бедный Теодолит не встретив и толики сочувствия, готов разреветься.
- Семья, брат. Шен деди пирши де тракши!
Чинно раскланиваясь, я прощаюсь с моей миланной. Ей надо быть в койке до обхода. Ссать оба хотим, как с пулемета, однако не нарушаем этикет.
- До скорого?
- Буду рада, Мишенька, приезжайте. Олежек, присмотри за ним.
Мы расстаемся. Олежке тоже немного грустно.