Это длилось всего миг: ощущение, что кто-то увидел ее насквозь и очень испугался. А потом вокруг остались только покупатели, жаждущие ржаного хлеба и рогаликов. Она еще немного постояла, прислушиваясь, а потом миссис Радзин удивленно окликнула ее:
— Хава, с тобой все в порядке?
— Да, все хорошо. Мне показалось, что кто-то позвал меня. — Она коротко улыбнулась и вернулась к работе.
Такое иногда случалось: в пекарню заглядывал с улицы какой-нибудь человек, у которого все внутри было взбаламучено из-за выпивки, болезни или обрушившегося несчастья, — может, это был один из таких. А может, она работала чересчур быстро, и кто-то это заметил. В любом случае сейчас она ничего не могла с этим поделать: перед дверью выстроилась длинная очередь, а в печах подходили шесть противней с булочками. Еще какое-то время она продолжала прислушиваться, но ничего не услышала, а потом ею завладели другие заботы и волнения.
Положение Анны становилось все тяжелее. Теперь ее рвало в уборной по нескольку раз в день, и Радзины в конце концов обратили на это внимание. Каждый раз, когда Анна поспешно удалялась, губы миссис Радзин презрительно сжимались, а лицо мистера Радзина делалось кислым, как лимон. Все давно все понимали, но вслух никто не произносил ни слова. Зато про себя они говорили, и не мало, так что к середине недели Голему стало казаться, что она вот-вот оглохнет от непрерывного шума.
По ночам за шитьем она перебирала в уме все известные ей сведения о положении Анны. Девушка была как минимум на втором месяце беременности. Ее молодой человек еще ничего не знал. Она рассказала двум подругам, взяв с них клятву хранить тайну, но неизвестно, сколько они выдержат. Она подумывала о том, чтобы избавиться от ребенка, но у нее не было денег на то, чтобы обратиться к специалисту, а подозрительные заведения на Бауэри пугали ее еще больше, чем необходимость открыться Ирвингу. Ей нравилось поддразнивать его и даже ссориться, чтобы потом мириться, но что он чувствовал к ней на самом деле? И как он поведет себя, когда узнает?
Все эти соображения непрерывно крутились в голове у Голема, но придумать для Анны какой-нибудь выход из положения она не могла. Равви, наверное, сказал бы, что девушка повела себя неосмотрительно, совершила ошибку и теперь расплачивается за нее. Все это верно. Но ведь ее собственная жизнь по сравнению с жизнью Анны казалась просто бледной тенью, в которой нет даже возможности совершить подобную ошибку. Она не человек. У нее никогда не будет детей. Возможно, она и полюбить никогда не сможет. Откуда ей знать, как бы она сама повела себя, если бы, подобно Анне, была рождена женщиной, а не слеплена из глины?
На рассвете она все еще сидела, погруженная в свои мысли, и раздраженно тыкала иглой в чью-то брючину. Еще и недели не прошло с тех пор, как она беззаботно бежала по аллее Центрального парка, но теперь казалось, что ту внезапную радость испытывала не она, а кто-то другой. Странное это было ощущение. Она помнила настойчивый зов земли и то, как ее душа вдруг стала эластичной и словно вбирала в себя весь парк. И еще она помнила, каким потерянным показался ей стоящий в переулке Джинн, словно утративший всю свою обычную самоуверенность, и она никак не могла понять почему. Она тогда даже схватила его за руку — убедиться, что он еще здесь.
Она закрепила нитку и обрезала ее у самого узелка. Ну вот. Брюки зашиты. Хорошо бы мужчины перестали вечно их рвать.
Она накинула пальто и пошла в пекарню, мысленно готовя себя к очередному полному умолчаний и страхов дню. А потом в заднюю дверь ворвалась Анна и несколькими словами моментально выбила почву у нее из-под ног:
— Хава! — Она вся буквально светилась счастьем. — Поздравь меня, я выхожу замуж!
— Что?!
— Вчера Ирвинг сделал мне предложение! И я его приняла!
— Ах, дорогая моя! — вскрикнула миссис Радзин и заключила девушку в объятья, мгновенно простив той все грехи. — Как же это чудесно! Ну давай, поскорее расскажи нам все!
— Мы просто очень любим друг друга и хотим пожениться как можно скорее… — (Мистер Радзин многозначительно кашлянул.) — А потом — вы не поверите! — потом мы переедем в Бостон!
Миссис Радзин раскрыла рот, что от нее и требовалось, и Анна пустилась в рассказ о том, что у Ирвинга есть друг, уехавший в Бостон, чтобы работать на текстильной фабрике своего дяди.
— А теперь там есть работа и для Ирвинга, и мы туда едем. Он будет помощником управляющего, и у него будут подчиненные, и все такое. Представляете, я — жена начальника!
