Девушка немного повеселилась, наблюдая за ним, но скоро и ее веки сомкнулись. Она уснула. Разглядывая ее, Шальман заметил, что она совсем не так молода, как ему показалось: румянец на щеках — искусственный, а кожа под ним — землистая и морщинистая. Но все это не имело никакого значения. Теперь Шальман ясно понимал, что материальный мир всего лишь иллюзия, тонкая, как паутина. Он вглядывался в нее спокойном изумлении. Потом он надел брюки, нашел свои деньги и вышел из спальни.
Через плохо освещенную площадку он прошел к пожарной лестнице на задней стене и уже собирался спуститься, когда услышал голоса и шаги, доносящиеся откуда-то сверху. Из одного лишь праздного любопытства Шальман поднялся по ржавой лестнице на крышу. К его удивлению, та оказалась густонаселенным местом. Не меньше дюжины молодых людей курили здесь, а девушки, одетые в лохмотья, о чем-то перешептывались. Поблизости группа детей при свете фонаря играла в кости.
Оглядывая крышу, он во второй раз почувствовал глубоко в себе движение волшебной лозы. Даже в нынешнем, странном состоянии это движение нельзя было не заметить. Каждый мужчина, каждая женщина, ребенок и даже сама крыша казались Шальману нестерпимо интересными и притягательными.
Его наполняла такая сильная радость, что он, кажется, готов был снова разрыдаться. Он ходил по крыше, вглядывался в каждое лицо, старался разгадать его выражение. Один из мужчин, обеспокоенный взглядами старика, погрозил ему кулаком, но Шальман только мечтательно улыбнулся ему и пошел дальше.
Эта крыша граничила со следующей, тоже населенной мужчинами и женщинами, которые почему-то неодолимо притягивали Шальмана. Не обращая внимания на протестующий скрип костей, он перебрался через низкий барьер. Эйфория, навеянная опиумом, уже проходила, но на смену ей явилась новая целеустремленность. Ему оставалось лишь идти по следу — авось куда-нибудь да выведет.
Скоро он уже перебирался с крыши на крышу, интуитивно определяя направление. Сейчас он находился где-то посреди Бауэри, довольно далеко от еврейского квартала. Что здесь потребовалось его голему? Или — тут под коркой спокойствия шевельнулся росток надежды — этот след ведет вовсе не к ней? Что, если тут разворачивается совсем другая игра, в которой она исполняет лишь маленькую роль?
Наконец он оказался на крыше, путь с которой был только вниз — по темной лестнице через чердачное окно. Спустившись, он вышел на улицу и огляделся. Вывеска на одном из фасадов бросилась ему в глаза. «КОНРОЙ» — гласила она. С первого взгляда казалось, что это всего лишь маленькая табачная лавка, но в каждом углу вывески была изображена пара символов: сияющее солнце и полумесяц на его фоне. Долгие века алхимики обозначали так серебро и золото. Вряд ли эти знаки оказались здесь случайно.
Крохотный колокольчик на двери негромко звякнул, когда Шальман вошел. Мужчина за прилавком — вероятно, сам Конрой — был невысокого роста, узкоплечий и носил на носу очки в тонкой оправе. Он поднял глаза и уставился на нового посетителя. В его жестком взгляде и неспешных движениях Шальман моментально распознал настороженность бывшего заключенного; он не сомневался, что и в нем мужчина видит то же самое. Несколько мгновений они молча рассматривали друг друга. Конрой задал какой-то вопрос; Шальман потряс головой и показал на свои губы:
— Не понимать английский.
Хозяин ждал, глядя на него неуверенно и подозрительно. Немного подумав, Шальман произнес:
— Майкл Леви?
Конрой нахмурился и покачал головой.
— Авраам Мейер? Хава?
Та же реакция.
— Голем? — спросил Шальман после паузы.
Конрой только развел руками.
Вздохнув, Шальман кивнул ему и вышел. Очень хотелось заглянуть внутрь головы Конроя, но тот не был доверчивым раввином, его не заворожишь прикосновением к запястью. И во всем этом скрывалась какая-то запутанная тайна, которую непременно надо было разгадать. Через заполненную людьми Бауэри Шальман шел к приютному дому и своей койке, а на сердце у него впервые за несколько недель было легко.
Гораздо севернее, в самой фешенебельной части Пятой авеню, особняк Уинстонов был охвачен небывалой активностью. Вот уже несколько недель здесь готовились к ежегодному переезду в Род-Айленд, в прибрежное поместье. Тщательно заворачивался фарфор, в сундуки укладывалась одежда. Ждали только возвращения миссис Уинстон и мисс Софии из долгого путешествия по Европе — подарка, который мистер Уинстон сделал дочери по случаю ее помолвки.
И вдруг пришла неожиданная весть: в этом году Уинстоны не будут переезжать в Род-Айленд. Семья останется на лето в Нью-Йорке.
