Она опустила взгляд на низкий столик рядом с креслом. Там лежал свежий номер «Форвертс».
«Нет», — сказала она себе, и собственный голос прозвучал неожиданно громко. Выйдя из вестибюля, она начала расхаживать по длинному темному коридору, обхватив себя руками за локти. Надо постучать в дверь кабинета, сказать равви, что ей плохо, что она хочет выйти на улицу…
К ее радости, дверь отворилась сама и из нее вышли дядя с племянником, договаривавшие что-то на ходу. Заметив напряженное лицо Голема, равви поспешил распрощаться с Майклом. Наконец-то они двинулись по темному вестибюлю в сторону ярко освещенного солнцем прямоугольника дверей.
— С тобой все в порядке? — встревоженно спросил равви, когда они оказались на улице.
— Эти люди там… — начала она и поняла, что не в силах продолжать: мысли мелькали в голове слишком быстро и были какими-то рваными. Усилием воли она постаралась взять себя в руки и успокоиться. — Они так много хотят, — удалось наконец выговорить ей.
— И ты не могла этого терпеть?
— Не могла. Почти. Не могла больше там оставаться.
Беззвучный крик, заполнявший приютный дом, постепенно затихал, растворяясь в обычном городском шуме. Мысли в голове тоже прекращали метаться. Она несколько раз встряхнула руками, чувствуя, как отпускает напряжение.
— Там наверху был один человек. Он очень хотел почитать газету. Я увидела ее на столике и чуть не отнесла ему.
— Вот бы он удивился. — Равви старался говорить весело. — Но ты же смогла сдержаться.
— Да. Но было трудно.
— По-моему, ты делаешь успехи. Хотя чуть не выдала себя с миндальным печеньем.
— Знаю. — Она нахмурилась, вспомнив об этом, а равви улыбнулся.
— Хава, — сказал он, — знаешь, есть какая-то злая ирония в том, что труднее всего тебе приходится, как раз когда окружающие стараются вести себя как можно лучше. Подозреваю, тебе было бы гораздо легче, если бы, забыв о вежливости, каждый хватал то, что хочет.
Она задумалась над его словами.
— Да, сначала было бы легче. Но потом, чтобы исполнить свои желания, начнешь вредить другим, и тогда люди будут бояться друг друга, а желания ведь так никуда и не денутся.
Равви одобрительно вздернул бровь:
— Ты становишься настоящим знатоком человеческой природы. Как ты считаешь, можешь ты уже постоянно выходить из дому одна? Например, ходить на работу?
Радостное волнение охватило Голема.
— Я не знаю. И не знаю, как можно это узнать, если не попробовать.
— Майкл сказал мне, что в пекарне Радзинов ищут новых работников. Я давно знаком с Мо Радзином и, наверное, смогу устроить тебя туда. По крайней мере, договориться, чтобы он взял тебя на испытательный срок.
— В пекарне?
— Да. Работа будет тяжелой: много часов подряд вокруг чужие люди. Тебе придется быть в постоянном напряжении.
Она попыталась представить, как это будет: весь день работать руками, в фартуке и накрахмаленном колпаке. Складывать на деревянные подносы аккуратные ряды буханок с золотистой корочкой и еще запудренным мукой донышком и знать, что их выпекла она сама.
— Я бы хотела попробовать, — сказала она.
В субботу, теплым сентябрьским утром, Джинн стоял в задних рядах зрителей в битком набитом арендованном зале и наблюдал, как священник маронитской католической церкви совершает обряд венчания мужчины и женщины. Несмотря на царящее вокруг веселье, настроение у него было не из лучших.
— Почему я должен идти, если я с ними даже не знаком? — спрашивал он Арбели еще утром.
— Потому что теперь ты член общины и должен присутствовать при таких событиях.
— Ты же сам говорил, что мне надо соблюдать дистанцию, пока я учусь.
— Дистанция — это одно, а невежливость — другое.
— А в чем здесь невежливость, если я их не знаю? И не понимаю, в чем смысл этой свадьбы? С какой стати два свободных человека соглашаются быть привязанными друг к другу до конца жизни?
После этого разговор стал неприятным. Взволнованный и возмущенный Арбели пытался защитить институт брака, припоминая все известные ему доводы: рождение детей и законность, облагораживающие влияние семейной жизни, женское целомудрие и мужскую верность. Джинн презрительно фыркал, услышав каждый аргумент, и говорил, что джиннов такие вещи не волнуют и непонятно, почему они должны беспокоить людей. Арбели на это возражал, что так повелось от глубины веков и не Джинну это менять и что он должен пойти на свадьбу, а свое мнение держать при себе. А Джинн отвечал, что из всех знакомых ему существ — не важно, созданы они из крови и плоти или из пламени, — люди, несомненно, самые нелепые.
