Но иногда, смешивая тесто или отсчитывая стежки, она вспоминала его и думала о том, что он сказал тогда. Что он «джинн», но кто такие джинны? И почему у него так светилось лицо? И что он имел в виду, когда сказал, что попал сюда
Иногда она даже представляла, как пойдет на Вашингтон-стрит, отыщет его и задаст свои вопросы. Но она быстро гнала такие мысли из головы. Слишком опасно было даже думать об этом.
После той страшной ночи у нее остался и еще один вопрос без ответа, и он сильно тревожил ее. Она много думала о конверте, который взяла из мертвой руки равви. Открывать его снова она не решалась, опасаясь, что уступит соблазну и развернет найденный в конверте листок до конца. Теперь она уже не была так уверена, что равви хотел отдать конверт именно ей. В таком случае он, наверное, написал бы на конверте ее имя или как-то замаскировал его содержание? Но все эти рассуждения были бессмысленными: ей уже никогда не узнать правды. Как-то она даже подумала сжечь конверт, но только крепче вцепилась в него. Что бы ни собирался сделать с ним равви, конверт достался ей, и уничтожить его она не может.
Вопрос только в том, где его хранить. В пансионе делать этого нельзя: конверт может обнаружить хозяйка или дом может сгореть. Хранить его в пекарне еще опаснее. Надежнее всего держать конверт при себе. Достав из стоящей под кроватью жестяной коробки немного денег, она отправилась в ювелирный магазин и купила там большой медный медальон на толстой цепочке. Медальон был простой, прямоугольный, закругленный по краям. Внутри у него оказалось как раз достаточно места для плотно сложенного листочка бумаги. Закрыв медальон, она повесила его на шею и спрятала под блузку. Высокий воротник скрывал цепочку от посторонних глаз, и заметить ее было почти невозможно. Вот и сейчас, глядя в окно на снег, она чувствовала холодное и таинственное прикосновение металла к своей коже. Ощущение было странным, но она уже начала привыкать к нему и, наверное, скоро совсем перестанет замечать.
В последний день Шивы Майкл Леви стоял в углу гостиной своего дяди и слушал, как снова и снова читают поминальный кадиш. Этот печальный раскачивающийся ритм звучал у него в ушах с самого дня похорон. Майкл чувствовал себя совсем больным. Он провел рукой по лбу, и тот оказался влажным, хоть в комнате и было холодно. Молящиеся стояли черной стеной, их ермолки поднимались и опускались в такт словам кадиша.
На кладбище в Бруклине, стоя у открытой могилы, Майкл наклонился, взял пригоршню холодной земли и бросил ее вниз. Мерзлые комья застучали по простой крышке соснового гроба. Сам гроб показался ему совсем маленьким и очень далеким, как будто стоял на дне глубокого колодца.
«Пусть утешит тебя Всевышний со всеми скорбящими Сиона и Иерусалима». Эта традиционная формула утешения впервые пришла ему на память, когда в коридоре он разговаривал с Хавой. За эти несколько коротких дней он сам слышал ее десятки раз, и она начинала действовать ему на нервы. Почему только «со всеми скорбящими Сиона и Иерусалима», а не со «скорбящими всего мира»? Откуда эта местечковая узость, ограниченность? Как будто единственной настоящей потерей можно считать только потерю Храма, а все остальные потери — лишь слабое ее отражение. Он знал: цель этой фразы — напомнить скорбящему, что он все еще часть единой общности. Но у Майкла имелась своя общность: школьные друзья, коллеги из приютного дома, братья и сестры по Социалистической рабочей партии. Ему не нужны эти чересчур благочестивые незнакомцы. Он не мог не замечать любопытных и косых взглядов, которые они бросали на племянника-вероотступника. Пусть судят как хотят, решил он. Сегодня последний день. Скоро они друг от друга избавятся.
Мужчины в черных шляпах приходили и уходили. Они останавливались у стола, ели сваренные вкрутую яйца и куски хлеба, тихо переговаривались. Майкл узнал несколько старых раввинов, которые были друзьями его дяди. Они подходили к книжным полкам и рассматривали корешки, словно что-то искали. Дойдя до конца полок, каждый из них разочарованно хмурился, а потом виновато оглядывался. Неужели они выискивали особо ценные книги, которые собирались присвоить? Профессиональная алчность не унималась даже на время траура? Его передернуло от отвращения. Вот чего стоят все слова о чистоте помыслов скорбящих.
