Она осторожно вынула иглу и закатала рукав. На месте укола осталась только крошечная темная дырочка с чуть приподнятыми глиняными краями. Она прижала дырочку большим пальцем: ощущение было не особенно приятным, но едва заметным. Отверстие уже почти затянулось, и, когда женщина отняла палец, ничего не было видно.
Это открытие поразило Голема. Она привыкла думать, что с ее телом никогда ничего не происходит. У нее не появлялось синяков, если она задевала за угол стола, и она никогда не поскальзывалась и не подворачивала ногу на льду, как это случилось недавно с миссис Радзин. Даже волосы у нее не отрастали. И вот теперь это, совсем новое и неожиданное.
Ее взгляд упал на шелковую подушечку с десятком торчащих из нее серебристых булавок.
За несколько минут она воткнула их все себе в руку на разную глубину, некоторые — по самую головку. Для этого потребовалось немало усилий. Глина, из которой она была сделана, оказалась густой и крепкой, и булавки входили в нее с трудом. Проткнув острием подушечку большого пальца, она вынуждена была взять ботинок и использовать его вместо молотка. Наконец она осмотрела свою работу, дотрагиваясь по очереди до каждой булавки. Они расположились аккуратной решеткой от запястья до локтя. Держались все крепко. Она сжала и разжала ладонь, покрутила рукой и почувствовала, как вокруг булавок двигается глина. Похоже, у нее не было никакой внутренней структуры, ничего похожего на кости, мускулы или нервы — вся насквозь она состояла только из глины.
Подцепив ногтями, женщина вытащила из руки одну булавку. Скоро отверстие само затянулось. Она вытянула другую и засекла время: прошло три минуты, прежде чем от укола не осталось и следа. А если бы отверстие было шире? Взяв одну из освободившихся булавок, она воткнула ее в руку вплотную к другой. Неприятное ощущение усилилось, но она не обращала на это внимания. Выдернув обе булавки, она стала наблюдать за отверстием. Через восемь минут оно совершенно затянулось.
До чего интересно! А если воткнуть разом три или четыре булавки? А если втыкать вообще не булавки, а что-нибудь большое — например, ножницы? Она достала их из шкатулки, обхватила рукой, будто кинжал, и занесла над запястьем.
Потом медленно и осторожно она все-таки отложила ножницы в сторону. Что она делает? Ей ведь неизвестно, сколько всего может выдержать ее тело. А если она нанесет себе непоправимый вред? А когда отверстие затянется, что она станет делать дальше? От скуки отрежет себе руку? Может, не стоит беспокоиться, что кто-то откроет ее тайну и уничтожит ее. Она сама уничтожит себя, отрезая кусок за куском.
Вытащив из руки все булавки, она воткнула их в подушечку. Скоро на руке остался только ряд еле заметных точек. Женщина взглянула на часы. Всего два часа ночи. Ей предстоит убить еще несколько часов. А кончики пальцев уже начинали беспокойно подергиваться.
Сколько времени она сможет выдерживать такую жизнь? Годы, месяцы, недели? Дни? «Ты скоро свихнешься, — произнес голос у нее в голове, — и тогда станешь опасной».
Рукой женщина машинально прикоснулась к висящему на шее медальону, но потом покачала головой и опустила руку. Поплотнее завернувшись в пальто, она подошла к окну и выглянула на улицу.
По тротуару в сторону ее дома шел светящийся человек.
Она уставилась на него не в силах пошевелиться. Что он тут делает? Неужели той ночью он выследил ее? Нет, возможно, все это просто совпадение, и он направляется куда-то по своим делам.
Она осторожно наблюдала за его приближением. Он был в темном пальто, но без шляпы, несмотря на пронизывающий холод. Подойдя к пансиону, он замедлил шаг, совсем остановился и огляделся, словно проверяя, не следят ли за ним. А потом поднял голову и посмотрел прямо на ее окно.
Их глаза встретились.
Она отпрянула от окна и чуть не упала, зацепившись за кровать. Ее нашли, вычислили! Судорожно сжимая в руке медальон, женщина ждала, что сейчас раздастся стук в дверь и в комнату ворвется разъяренная толпа.
Но вокруг все было по-прежнему тихо. Никто не ломился в дверь, и она не чувствовала приближающейся злобной волны.
Подкравшись к окну, она осторожно выглянула наружу. Он был все еще там, один, стоял, прислонившись к фонарному столбу. Не торопясь, он свернул сигарету, зажег ее без всяких спичек, просто прикоснувшись к кончику пальцем, и затянулся. За все время он ни разу не взглянул на ее окно. Наверное, был совершенно уверен, что она следит за ним. И кажется, даже получал от этого удовольствие.
Паника постепенно ушла, и ее место занял гнев. Как смел он следить за ней? Какое у него было право приходить сюда? Хотя, честно говоря, несколько раз она и сама хотела отправиться на Вашингтон-стрит и отыскать его. И вот теперь он здесь, под ее окном, а она не знает, что с этим делать.
Почти час она наблюдала за ним, а он стоял совершенно спокойно и никуда не спешил, словно у него не было в жизни другого занятия, кроме как подпирать фонарный столб и курить. Иногда он кивал редким прохожим, а они с недоумением смотрели на его обнаженную голову и легкое пальто.
