Големикон полностью

Когда терпение достигает предела, Кэйзер не помнит. Мэр решает скинуть с себя это бремя, стать самим собой, избавиться от тени дедушки: до этого ничего, никакое изобретение и решение, не помогало, поэтому теперь он видит лишь один способ…

… и берется за вымирающих грифонов, не замечая ни средств, ни потерь – ему нужны их скелеты. Но все проваливается, не клеится, Кэйзер лишается руки. Тогда мэр придумывает первый в семи городах механический протез, заменяет им конечность, теперь приходится бесконечно пить рубиновые настойки… Опять разговоры о гениальности внука Анимуса, только и всего, и ничего о нем самом, о Кэйзере…

Но в этом протезе и старом кладбище, окутанном суевериями, мэр Хмельхольма видит возможности, ведущие к единственному решению, громогласному удару гонга на все семь городов – к войне.

Свет рассеивается, возвращается в привычное состояние, уносит за собой картинки, вновь открывая вид на мир не с черного хода реальности, а через главную дверь, чтобы оказаться здесь и сейчас…

Кэйзер не убрал руку с груди первого голема. Земля под ногами дрожала. Мэр шептал – почти как тогда, над телом мертвеца:

– Почему, дедушка… – он со скрежетом сжал механическую руку.

Замолчав, Кэйзер добавил, смотря прямо в пустые глазницы голема Анимуса:

– Почему все еще только твоя тень?

Облака нависали налитой чернилами ватой, давя почти физически, и Прасфора ощущала это даже через полусон – туда они являлись крылатыми призраками сомнения, заставляющими ее, Прасфоры, маленькую фигурку метаться по темноте, упираться в дно, которое было и сверху, и снизу; теряться в этой темноте и снова находить себя, потому что ни одна чернота никогда не бралась из вне…

Впрочем, увидела затягивающие небо массивные тучи Прасфора только тогда, когда проснулась, тяжело задышала и посмотрела в окно. Облака, в отличие от всего остального, будто бы замерли на месте.

Девушка поправила свитер, пучок волос, посмотрела на задремавшего Альвио и вновь уставилась в окно. Голову раскололо на части, как старое зеркало – после небольшого дневного сна мир стал сам на себя не похож, искривился до боли в висках, во рту пересохло, а время и пространство запутались. Девушка пыталась сообразить, сколько она продремала. За окном барабанил дождь, его стальные удары почему-то казались чрезвычайно громкими.

Прасфора повернула голову обратно. Альвио уже приоткрыл слипшиеся глаза, тоже поначалу соображая, какой сейчас час, где он и что вообще тут делает. Еще полусонный драконолог поймал на себе взгляд Попадамс, снял очки, потер глаза и протянул:

– Дождь…

Прасфора улыбнулась – вопреки общему настроению, даже хотела засмеяться, но опять отвлеклась на дождь. Нет, все-таки он барабанил по стеклу совсем не по-детски: казалось, что даже поезд содрогался, будто бы с неба сыпался град валунов.

Драконолог заерзал и повторил:

– Нет, это что, правда такой дождь?

– Ты тоже чувствуешь?

– Если ты про то, что все словно дрожит – да.

Прасфора замерла.

– Да. Я про это самое.

И тут поезд затормозил так резко, что Альвио, только собиравшийся потянуться, полетел вперед, завалившись прямо на Прасфору. Немногочисленные пассажиры тоже повылезали со своих мест, заворчав, забурчав и заругавшись что есть мочи.

– И что это такое было?! – попытался встать драконолог, восстанавливая равновесие.

– У меня есть догадка, – Прасфора помогла ему подняться, – но я очень не хочу ее озвучивать.

Поезд встал, дождь барабанил, а пол все еще нехорошо дрожал – и даже за возмущениями пассажиров слышен был скрежет магических механизмов, ставший не привычным, слегка убаюкивающим, а раздражающе-разлаженным.

Пока Прасфора и Альиво поднимались, в вагон ворвалась госпожа Батильда, гордо перешагивая через еще не успевших подняться людей.