Ольга чувствовала, какую ответственность взвалил на себя Лев. В сущности, он спасал какой-то родовой или племенной строй, закосневший на юге России. Пытался вживить его во что-то, этим племенам и родам совершенно, возможно, ненужное. Опасно рвал изоляцию вокруг полутора сотен состояний, принадлежавших семьям, которые сумели их заполучить, но не знали, как сохранить на будущее. Богатства и новый стиль потребления поставили их лицом к лицу с международными банками, расчетные правила которых не стыковались с древними "понятиями" новых людей и новой администрации Северного Кавказа и юга России. Люди из джунглей "серого" и "черного" нала искренне полагали, что счет в заграничных банках, как и дома в российских, - вроде мешка с ракушками, которыми принято расплачиваться внутри племени и рода. В Цюрихе, скажем, удостоверения инвалидов, ветеранов войны или труда, депутатские корочки, дипломатические паспорта с гербами Калмыкии или Адыгеи и прочие бумаги в этом духе оказались никчемными, пачки долларов впечатляли лишь барменов и прихлебательниц, золотая цепь вокруг шеи оборачивалась клеймом, а оружие накликало беду. Приходилось нанимать каких-то консультантов, юристов... Деньги на заграничных лужайках превращались в необъезженных скакунов.
Знакомство с личными делами выпускников финансовой академии расстроило Севастьянова. Чтобы вырастить будущих "спасателей" новых состояний, Хаджи-Хизир Бисултанов, кадровик холдинга "Гуниб", посылал на учебу недоучившихся курсантов высшей школы государственной безопасности Республики Ичкерия, прекратившей существование пять лет назад. Дабы не обижать их "альма-матер", Лев на первом же совещании с новоприбывшими клерками произнес обличительную речь в адрес родственной организации. Сказал, что бывшие сотрудники бывшего КГБ, взявшие под контроль российский бизнес, в сущности, полуграмотны. Они знают, как собирать поборы, а едва дело доходит до банков и финансов, пасуют. Ясачное племя. Племя, у которого сгнивает накопленное добро. Более шестидесяти тысяч счетов "красных директоров" за рубежом блокированы. Вывезенная с глупой радостью пожива канула в "Бермудском треугольнике"...
Вопрос после выступления задали только один: о национальной принадлежности банка с таким красивым названием.
Севастьяновы всегда обедали вместе. За своим кабинетом на Красноармейской Лев располагал двухкомнатной квартирой, на кухне которой распоряжалась молчаливая родственница Заиры.
Приехав на Красноармейскую за час или полтора до обеденного перерыва, Ольга сидела в зимнем саду на третьем этаже и что-нибудь читала. Если там же шли занятия или проводился инструктаж, её просили не беспокоиться и продолжать, если угодно, чтение. Ее удивляло, что молодые и средних лет кавказцы между собой говорят по-русски. Чеченским пользовалась охрана, люди более старшего возраста и, видимо, не слишком грамотные. Поражало и деликатное отношение к ней как к женщине. Восток, во всяком случае чеченский, рыцарскими манерами и тактичностью опровергал расхожую репутацию "пляжных" кавказцев.
Однажды, сидя с книгой в сторонке за водопадом, Ольга прослушала лекцию о шпионаже. Пожилой русский господин изложил, как он объявил, великие принципы поведения нелегалов - строгое разделение на изолированные ячейки, постоянная смена псевдонимов, децентрализация, поскольку сосредоточение связей на одном человеке рано или поздно выдает его, а стало быть и остальных. Изложил господин и технику абсолютной изоляции между отправителями информации, которых он называл по старинке "пианистами". Особо выделялись меры предосторожности: не носить оружие, которое выдаст при рутинной проверке, не пользоваться личным автомобилем, жить на окраине или в пригороде, где слежка выявляется легче, не получать почту, объем которой вызовет раздражение почтальона, и не передавать документы из рук в руки без маскировки их газетой или, скажем, спичечной коробкой. Искусство контактов тоже сводилось к немногим правилам. Встречи полагалось проводить по воскресеньям и праздникам, когда наружное наблюдение ослаблено, в банальных местах - аптеках, продовольственных лавках, у зубного врача - и, что особенно важно, соответствующих сезону, то есть не на пляже в январскую стужу...
Господин предлагал забавный критерий годности человека для финансового шпионажа. Следовало во время бритья посмотреть себе в глаза в зеркале и сказать: "Любой, кто обманывал жену, утаивая деньги и занимаясь сексом на стороне, и сумел это скрыть, подходит для работы". Право на такое заявление полагалось, конечно, заслужить. Вряд ли это давалось с трудом людям, чья мораль и религия, насколько знала Ольга, допускали многоженство...
Так прошел январь и начался февраль 2001 года.
