Он зябко поежился и сжал кулаки. Затем поднял голову и тряхнул гривой.
— Значит, бунт? А? А думал ли ты, против кого? Против бога? Против церкви? Против веры нашей? На гибель людям? Так помни же, что толпу на меня бросить можно. Но в этом водовороте первым погибнешь ты. Ты, а не я! Сибири тебе не миновать.
Солнце выглянуло из-за горизонта и осветило страшную картину. Громадную лесную поляну сплошь заняли спящие паломники. Большие костры, растопив снег, провалились глубоко в грязно-черные снежные ямы, из которых еще курился дымок. Мужчины, женщины, дети лежали на охапках осиновых и сосновых веток, придвинувшись поближе к огню.
Лагерь стал просыпаться. Зашевелился, загудел. Люди поднимались, снова падали и снова поднимались. Многие так и не встали с ледяной постели. Некоторые были с обгоревшими ногами, руками; оскалившись на солнце, разбросав руки, лежали навзничь. Другие, проклиная и себя, и жизнь, и бога, шевелили окостеневшими ногами не в силах подняться. Рыдания, плач, стоны слышались отовсюду, катились лесом, доносились далеким эхом.
Лагерь проснулся. Готовились снова к походу. Иннокентий с ужасом осмотрел ночевку и, завернувшись в кожух, дал сигнал трогаться. Кони с места взяли рысью. А за ними потянулись ряды паломников, оставляя позади себя трупы и живых еще людей, умирающих на морозе. Они провожали паломников рыданиями и проклятиями.
Колонна двинулась к станции Няндома, где должна была окончательно решиться судьба четырех тысяч людей, что шли сейчас за бессарабским авантюристом.
Катинка поднялась со своей снежной постели и, дрожа от холода, осмотрела место стоянки. Трупы замерзших людей уже не вызывали в ней такой глубокой боли, как во время первого похода, когда она впервые увидела их. Она ощущала только какую-то тупую боль в голове, да вдобавок ныло сердце. Катинка уже и не сознавала ужаса самой смерти, а словно сквозь вуаль, издали смотрела на это тоскливое сборище. Хлопая рукой об руку, дыша в ладони, она тихонько побрела вдоль лагеря. Невольно наклонялась, спотыкаясь о трупы. На минуту останавливалась, присматривалась к мертвым и опять, будто во сне, узнавала вчерашнего своего соседа. И тогда вспоминала, что только вчера, только несколько часов тому назад у этого человека теплилась вера и надежда на спасение своей души, на тихое пристанище под сенью Иннокентия. Совсем недавно умерший мечтал о «рае» Гефсиманского сада.
Кое-где еще тлели головешки от костров. Синий дымок вместе с запахом горелого мяса поднимался вверх. Катинка ощущала этот запах, видела, как этот синий дымок поднимался от ног или рук тех, кто лежал возле костров. Но и это не поражало ее. Усталая голова не в состоянии была четко осмысливать факты, не могла справиться с тяжелыми картинами, запечатлевшимися в памяти, и отличать боль собственную от боли этих людей.
Катинка мучалась и умирала за всех этих людей сразу, страдала за каждое искаженное лицо. И эта смерть, и страдания, и муки, собранные в ней, были гораздо сильнее, глубже ее злобы.
Споткнувшись о шевелящуюся кучу лохмотьев, Катинка остановилась. Что-то взвизгнуло и схватило ее за ногу, прижалось к ней, кутаясь в полы ее кожушка. Она нагнулась. Под тряпками скулил ребенок.
— Что тебе, деточка?
На нее глянуло посиневшее личико маленькой девочки с голубыми сухими глазенками и искривленными губками. Растрепанные волосенки ее беспорядочно торчали из-под материнского платка, маленький носик заканчивался наискось срезанной пластинкой с двумя дырочками и был неестественно белым. Катинка поняла, что отмороженный носик сломался у самого хряща, и девочка не ощущает сейчас боли и не ощутит ее, пока не отогреется.
— Что тебе, девонька? — еще раз спросила Катинка, поднимая девочку с земли.
Малышка прижалась к ее груди и облегченно вздохнула.
— Мама… Мама там… У мамы болит…
Катинка нагнулась над кучей тряпок, сбросила с нее черную свитку, из-под которой выглянуло синее окровавленное лицо уже не молодой женщины с дико вытаращенными глазами и оскаленными зубами. Женщина была в одной кофтенке, разорванной на груди. Развязанный пояс лежал рядом с ней, юбка поднята, из-под нее виднелся запавший живот. Синие жилистые ноги, раскинутые на снегу, вмерзли в лужу крови. В ногах ее лежал младенец, пуповина обвила его левую ножку.
Катинка отвернулась и отошла. Крепко прижала к себе девочку, невидящими глазами смотрела перед собой, словно искала где-то ответа на один надоедливый вопрос, который давно не давал ей покоя. Он постоянно мучил ее, но ответа на него она не могла найти. Этот короткий вопрос мучил и всех тех, с кем она путешествовала:
— Где правда? Кто виноват?