Многое изменилось в Липецком с тех пор, как здесь последний раз был святой Иннокентий. Усадьба Герасима даже не напоминала старого гнезда сельского богача. Не было ни высокой каменной ограды, ни злющих собак, ни ревущих волов, которыми так любовался хозяин. Не стало и коней, коров, отары овец, приобретенной в кубанских степях. Высокие ограды передвинулись далеко за бывшие границы Мардаревой усадьбы, туда, где кончались земли Синики. Да и стоят они только с северной стороны, откуда дуют зимой холодные ветры и наметают сугробы нега. Зато огромный сад-виноградник выпестовали руководители Гефсиманского сада. Только он и огорожен камнем. И вместо двух хат скупого Герасима, стоявших в этом дворе, теперь раскинулся целый хутор глиняных хаток с камышовой кровлей. Хатенки полукругом окружают старый двор и замыкают собой выход в Липецкое. А за хатенками блестит пруд в том овражке, что делил когда-то земли Мардаря и Синики. В пруду раяне развели дорогую вкусную рыбу. В центре же бывшего двора стоит деревянная церковь, убого обставленная иконами святых, среди которых богатым убранством выделяется образ Иннокентия с большим мечом в правой руке, а левой опирающегося на земной шар. Сразу же за церковью колодец, построенный Мардарем еще при Иннокентии. Только теперь площадка вокруг него расчищена, зацементирована. После возвращения отец Иннокентий отдыхал от утомительного путешествия и любовался буйной красотой Гефсиманского сада. После однообразных пейзажей севера он с восхищением смотрел на усадьбу, на каждое дерево в саду, с наслаждением прислушивался к гудению трудолюбивых пчел на монастырской пасеке. Отец Иннокентий обходил сад, осматривал сорта виноградных лоз, интересовался сбытом вина, зерна. От души радовался тому, что монастырские стада увеличиваются и огромное стадо коров перевели в большой оборудованный коровник. Он словно давно забыл о спасении людских душ, словно угас в нем дух авантюризма и он, успокоившись, стал рачительным хозяином. С момента возвращения в Липецкое Иннокентий только однажды отслужил в подземной церкви, большую же часть времени проводил с купцами. Они приезжали к нему за хлебом, кукурузой, вином и фруктами. Сам принимал их, торговался и подписывал соглашения, сам ездил к отарам овец, следил, чтобы купцы не выбирали лучших, и ездил к коровнику продавать коров или масло, сам получал деньги и прятал их в монастырскую кассу, которую перенес к себе в келью — дом Мардаря.
Верующие смотрели на этого хлопотливого хозяина и тихо поговаривали, что отец Иннокентий забыл о них, не заботится, ничего не делает, чтобы спасти их от нищенской жизни, променял стадо духовное на стада коров и отары овец и, видно, готов променять любого из них на самую захудалую овцу из своей отары. Поговаривали и о том, что он остыл к делам божьим и окунулся в мирские дела, с которыми сумел бы управиться любой из них не хуже Иннокентия. В этих разговорах родился интерес к себе, к своей жизни, родилась глухая, но острая боль в сердцах верующих. Да и не только верующих. Под обдерганными стрехами сельских хатенок что-то гудело, нарастая, бурлило, стихийно взрывалось на сходах.
— Императа нет, нет его слуг, вытягивавших из нас жилы, а нам легче стало?
— Эге, станет легче, как мы с тобой на тот свет отправимся. Там облегчение будет. Паны как были, так и будут, а мы с тобой как кормили вшей, так и будем, — слышалось и в пещерах и в селах.
Тревога охватывала отцов-кормчих «рая». В этих разговорах чудилась им угроза неповиновения. Но Иннокентий пренебрегал всем. Опьяненный собственной властью над людьми, он просто обезумел от сознания, что является хозяином всех этих необъятных просторов земли, этого добра, которым завладел после возвращения из странствий. Пьянел и мало обращал внимания на глухие отголоски недовольства, долетавшие к нему на хутор. Однако вскоре святому пророку пришлось столкнуться уже с фактом неповиновения. Одного из послушников, осужденного за самовольный выход из подземелья и посаженного в темную яму; ночью кто-то вытащил. И не его одного, а и десяток других. Встревоженный Семен Бостанику пришел к Иннокентию и, прикрыв за собой дверь, рассказал ему об этом случае. Иннокентий выслушал и опустил голову. Он словно проснулся от глубокого сна и с разгона ударился обо что-то острое. Он вдруг понял, что вместе с троном императа покачнулся и его трон, с таким трудом установленный. Закачалась на голове близкая митра — золотая корона бессарабского владыки.
— Хорошо, Семен, хорошо… Это хорошо, что-ты мне рассказал. Нужно об этом подумать. — Он побарабанил пальцами по столу и задумчиво расчесал пышную бороду.
— Позови-ка ко мне братьев Семеона и Марка, мать-богородицу и Герасима. И сам приходи…