Итак, Франсин рвала початки, лихорадочно засовывая их в сумку, а Джек увещевал ее:
– Ты перебрала, мать… они же не поспели.
Потом появилась патрульная машина, ослепила их яркими фарами, Франсин с Джеком кинулись к дому, прямо как тогда мы с Джейн, и у дверей лифта их остановил крик в мегафон:
– Стой, стрелять буду!
Но стрелять никто не стал, вместо этого полицейские спокойно остались сидеть в машине. Съемка кончилась.
Мы не сразу нашли Джона Пинчота.
– Джон, старина, полицейским полагалось их зажопить!
– Знаю. У них дверцу заело. Не смогли выйти.
– Что?
– Конечно, в это трудно поверить, но хочешь не хочешь, придется починить дверцу, а потом снять все сначала.
– Шаль, – сказала Сара.
Обычно, когда что-то не ладилось, Джон только посмеивался. На этот раз он выглядел подавленным.
– Встретимся после пересъемки.
Мы пошли погулять. Мне ужасно не нравилось, что Джон впал в уныние. Он оптимист от природы. Многие его даже недолюбливали за излишнюю веселость. Но она, как правило, была неподдельной. Все мы время от времени изображаем непотопляемость. И я этим грешил. Но Джон и правда не терялся перед лицом неприятностей. И грустно было видеть, что он дрогнул.
Франсин, Джек и другие актеры разошлись по своим вагончикам. Терпеть не могу паузы на съемках. Кино обходится так дорого потому, что практически все время уходит на ожидание. Ждут, пока будет готово то и се, пока наладят свет и пристроят камеру, пока парикмахер сбегает пописать, а консультант закончит свои разглагольствования. А тем временем все маются бездельем. Но при этом исправно получают зарплату, и платить надо за каждый плевок, и каждый зорко следит за тем, чтобы ему вдруг не поручили чужую работу, а потом оказывается, что актеры не в настроении, хотя это их всегдашнее состояние, ну и так далее. Словом, одна пустая трата времени. А уж при нашем жалком бюджете это была совсем непозволительная роскошь. Мне хотелось гаркнуть, чтоб у них у всех в ушах зазвенело: «Кончайте баловство! Тут всех дел на десять минут, а вы валандаетесь чертову уйму времени!»
Но мне не хватило на это духу. Я ведь всего-навсего сценарист. Самая низкооплачиваемая единица.
Но благодаря случаю во мне взыграло самолюбие. Явились телевизионщики из Италии и еще из Германии. И пожелали взять у меня интервью. Оба режиссера оказались дамами.
– Он нам первым обещал, – предупредила итальянка.
– Так вы же все сливки снимете! – возразила немка.
– Постараемся, – согласилась итальянка.
Я уселся перед итальянцами. Камера заработала.
– Как вы относитесь к кино?
– Вообще?
– Да.
– Стараюсь держаться от него подальше.
– Чем вы занимаетесь кроме писательской деятельности?
– Лошадьми. Играю на тотализаторе.
– Это помогает вам в писательстве?
– Да. Помогает о нем забыть.
– В этом фильме ваш герой пьет?
– Да.
– Это что, вызов?
– Нет, как и все прочее.
– Что значит для вас этот фильм?
– Ничего.
– Ничего?
– Ничего. Может быть, поможет забыть о смерти.
– Может быть?
– Да, то есть не наверняка.
– А о чем вы думаете, когда удается забыть о смерти?
– О том же, что и вы.
– В чем ваша жизненная философия?
– Как можно меньше думать.
– А еще?
– Если этого мало, постарайтесь быть добрыми.
– Как хорошо!
– Доброе и хорошее не одно и то же.
– Отлично, мистер Чинаски. А что бы вы хотели сказать итальянским зрителям?
– Не кричите так громко. И читайте Селина. На том и кончили.
Немецкое интервью получилось еще менее интересным.
Дамочка все допытывалась у меня, сколько именно я пью.
– Он теперь пьет гораздо меньше, чем раньше, – сказала ей Сара.
– Но теперь мне обязательно надо хлебнуть, иначе я не в состоянии продолжать беседу.
Выпивка появилась немедленно. В большом бумажном стакане. Я осушил его залпом. Это пришлось очень кстати. И я вдруг подумал, что интервьюировать писателя глупо. Все самое значительное он излагает на бумаге. А остается у него за душой только ерунда какая-нибудь.
Немка оказалась права. Итальянка выжала из меня все до капельки.
Итак, я превратился в избалованную вниманием звезду. И очень огорчался по поводу эпизода с кукурузой.
Мне бы сейчас поговорить с Джоном, втолковать ему, что Франсин надо напоить, свести с ума, опустить в ад, чтобы она хватала эти початки так, будто за спиной у нее притаилась смерть, а из окон ее дома смотрят чьи-то призрачные лица, безразлично взирая на печальную тщету бытия всех нас – богатых, бедных, прекрасных, уродливых, талантливых и самых никчемных.
– Вы не любите кино? – спросила немка.
– Нет.
Съемка кончилась. Вопросы тоже.
А эпизод с кукурузой пересняли. Может, не совсем так, как надо бы, но почти.
В десять утра зазвонил телефон. Это был Джон Пинчот.
– Фильм зарубили.
– Слушай, Джон, я уже не верю в эти сказки. Это все бухгалтерские уловки.
– Нет, его правда остановили.
– Да как можно? Они уже столько деньжищ вбухали, это же все прахом пойдет!
– Хэнк, «Файерпауэр» разорилась. Они не только нашу картину, они все свои фильмы заморозили. Я был у них утром в конторе. Там никого, кроме охраны. Никого во всем огромном здании! Я ходил по этажам и кричал: «Ау! Есть тут кто-нибудь?» И никто не откликнулся. Как в пустыне.
