— Терпеть не могу реализм. — Монокль Фрица ярко блеснул в сторону белого экрана. — Половина этого фильма по плану должна сниматься на закате. Значит, когда день переваливает через хребет. Когда заходит солнце, я вздыхаю с огромным облегчением: еще один день прошел! Каждую ночь я работаю до двух часов, мне не мешают люди, не мешает свет. Два года назад я сделал себе контактные линзы. А потом выкинул их в окно! Почему? Я стал видеть поры на лицах людей, на своем лице. Целые лунные кратеры. Ноздреватости. Черт возьми! Посмотри мои последние фильмы. Никаких людей под солнцем. «Полуночница». «Долгие сумерки». «Убийства в три часа пополуночи». «Смерть перед рассветом». Итак, мой мальчик, как насчет этой галилейской лажи — «Христос в Гефсиманском саду», «Цезарь в тупике»?!
Мэгги Ботуин уныло заерзала в полутьме и распаковала свою портативную камеру.
Я откашлялся.
— Мой текст должен прикрыть все дыры в этом сценарии?
— Прикрыть задницу Цезаря? Да!
Фриц Вонг рассмеялся и подлил еще в бокалы.
— И мы посылаем тебя к Мэнни Либеру, чтобы обсудить Иуду, — добавила Мэгги Ботуин.
— Что-о-о?!
— Иудейскому льву[275], — сказал Фриц, — вероятно, будет приятно съесть иллинойского баптиста. А пока он будет выдергивать тебе ноги, ему придется тебя выслушать.
Я медленно влил в себя второй мартини.
— Что ж, — вздохнул я, — не так уж плохо.
И услышал какое-то жужжание.
Камера Мэгги Ботуин сфокусировалась на мне, чтобы уловить, как я начинаю пьянеть.
— Вы везде носите с собой камеру?
— Ага, — сказала она. — За сорок лет еще не было ни дня, чтобы я не поймала мышку среди слонов. Они не смеют меня вышвырнуть. Иначе я смонтирую вместе все девять часов пленки, на которой засняты эти кретины, и устрою премьерный показ в Китайском театре Граумана.[276] Любопытно? Приходи, посмотришь.
Фриц наполнил мой бокал.
— Я готов. Снимайте крупный план, — сказал я и выпил.
Камера зажужжала.
Мэнни Либер сидел на краю своего стола, обрезая огромную сигару с помощью одной из стодолларовых золотых гильотин от «Данхилл». Он хмуро наблюдал, как я расхаживаю взад-вперед по кабинету, внимательно осматривая разнообразные низкие диваны.
— Что тебе не нравится?
— Эти диваны, — ответил я. — Такие низкие, что с них трудно встать.
Я сел. И оказался примерно в футе от пола, глядя снизу вверх на Мэнни Либера, который возвышался надо мной, как Цезарь, покоривший весь мир.
Я выругался про себя и пошел за диванными подушками. Затем сложил три подушки одна на другую и сел сверху.
— Какого черта, что ты делаешь? — Мэнни вскочил со своего стола.
— Хочу смотреть вам в глаза, когда говорю. Не желаю ломать себе шею, выглядывая откуда-то из ямы.
Мэнни Либер закурил, откусил кусочек сигары и снова взгромоздился на край стола.
— Ну? — резко спросил он.
— Фриц только что показал мне черновой монтаж фильма. Там недостает Иуды Искариота. Кто его вырезал? — спросил я.
— Что?!
— Христос не бывает без Иуды. Почему Иуда вдруг стал невидимым учеником?
Я впервые увидел, как маленькая задница Мэнни Либера нервно заерзала по стеклянной крышке стола. Он затянулся потухшей сигарой, бросил на меня испепеляющий взгляд и вдруг заорал:
— Это я приказал вырезать Иуду! Не хочу делать антисемитский фильм!
— Что?! — взорвался я, подскакивая на месте. — Этот фильм должен выйти к ближайшей Пасхе, верно? Во время Пасхальной недели его увидят миллионы баптистов. Два миллиона лютеран?
— Несомненно.
— Десять миллионов католиков?
— Да!
— Два унитария?
— Два?..
— И когда все они в Пасхальное воскресенье, потрясенные, выйдут из кинозала и спросят: «Кто вырезал из фильма Иуду Искариота?» — ответ будет один: Мэнни Либер!
Наступила долгая пауза. Мэнни Либер бросил свою потухшую сигару. Я застыл, глядя, как он протягивает руку к белому телефону.
Он набрал местный трехзначный номер, подождал ответа и сказал:
— Билл?
Затем, набрав побольше воздуха:
— Примите Иуду обратно на работу.
Он с ненавистью наблюдал, как я раскладываю три подушки по трем отдельно стоящим стульям.
— Это все, о чем ты хотел со мной поговорить?
— Пока да.
Я повернул ручку двери.
— А что слышно о твоем друге Рое Холдстроме? — вдруг спросил он.
— Я думал, вы знаете! — воскликнул я и остановился.
«Осторожнее», — подумал я.
— Этот кретин просто сбежал, — выпалил я. — Забрал все вещи из квартиры и уехал из города. Несчастный придурок. Он мне больше не друг. Ни он, ни это проклятое глиняное чудовище, которое он состряпал!
Мэнни Либер внимательно посмотрел на меня.
— Тем лучше. С Вонгом тебе будет лучше работать.
— Конечно. Фриц и Иисус.
— Что?
— Иисус и Фриц.
И я вышел.
Я медленно брел, возвращаясь к дому моей бабушки, затерянному где-то в прошлом.
— Ты уверен, что час назад мимо тебя пробежал именно Рой? — спросил Крамли.
— Черт, нет, конечно. Да, нет, может быть. Не могу сказать членораздельно. Мартини посреди дня — это не по мне. Кроме того… — я взвесил в руке сценарий, — мне надо вырезать отсюда два фунта и добавить три унции. Помоги!
Мой взгляд упал на блокнот в руках Крамли.
— Ну что?
— Обзвонил три агентства, собирающие автографы. Они все знают Кларенса…
— Отлично!
