Лампа из окна осветила его, я увидела, как он проводит рукой по волосам. Он был такой красивый, но я ему об этом не сказала. Слезла со стола, поставила две кофейных чашки и вышла, чтобы его встретить. Мы ничего не сказали. Просто стояли в дверях – Руар с дождем в волосах, в промокшей отяжелевшей одежде. Я убрала с его лица мокрые волосы, стерла ладонью капли дождя. Он посмотрел мне в глаза, до самых глубин. Я ощутила холод его лица и тепло его тела. Но вот он прошел мимо меня с ружьем в руке, взял мозолистыми руками ключ и потянулся мимо меня, чтобы открыть оружейный шкаф. Я ощущала его теплое дыхание, и знала, что его губы скоро прикоснутся к моей шее.
Меня нисколько не смущало то, что вскоре произойдет.
Он поставил ружье на место. Затем остановился на мгновение, взглянул на коробки с патронами и баночки с таблетками. Потом снова на меня. Взял мою баночку, мое спокойствие, мои четвертинки. Засунул в карман брюк и провел рукой по моему плечу, прежде чем выйти прочь.
Малышка не умерла, но, казалось, будто он ее убил. Ее, которой предназначалось все самое лучшее. Когда ей было около двух, я уже видела в ее походке поступь Армуда. Пытаясь объяснить что-нибудь, она размахивала в воздухе пальцами, как делал он. Маленький человечек, созданный для того, чтобы быть любимым, обожавший ягоды в молоке, ягоды просто в кружке, ягоды на земле. На щеках часто красовались полоски после приключений, где что-то пошло не по плану, лицо липкое, коленки расцарапанные. Но куда чаще она сияла, как солнышко. Длинные ресницы ложились на ее кругленькие щечки. Непричесанные мысли, в которых сплетались фантазии, игры, мечты и сны о единорогах, гномах и нечисти. Сказки и разговоры она могла слушать бесконечно – продолжала фантазировать даже во сне, в точности как ее отец. И она все могла сама, преисполненная мужества и уверенности в себе.
– Я сама! Я могу достать ту палку!
Она любила сидеть в тележке и смотреть, как вы с Туне Амалией пускаете змея, она тянула к нему ручонки, когда он взлетал, и хотела унестись вместе с ним к солнцу.
То, что произошло с ней – мое горе и моя большая боль.
Малышка обожала еду – платьице в пятнах ягод, картофельное пюре с молоком по всему лицу, ее пальцы в масле, когда мы дома. На ее второй день рождения я хотела подарить ей взбитые сливки – с самого лета откладывала монетки в банку, представляя себе, как она будет радоваться и вся в них перепачкается. Я знала, что она и вас угостит: однажды утром, когда я собиралась в Рэвбакку, она предлагала всем напиться росы из ее ладошек, очень хотела, чтобы всем хватило.
– Пазалуста, угосяйетсь!
Когда я отсутствовала, а потом возвращалась домой, она всегда бежала мне навстречу и кричала:
– Пивет!
Ноги у нее всегда были покрыты синяками после игр, где вам приходилось изображать грабителей, или ковбоев, или полицейских, или индейцев, а Малышка всегда желала быть похищенным котенком. Она была сама радость – рассказывала о феях и троллях, как Армуд, улыбалась и смеялась. Она любила жизнь, а жизнь любила ее. Если ее улыбка гасла, я знала: пришел он. Тут она будто застывала от ужаса. Глаза бегали. В одно мгновение он мог превратить ее в тонкий листок рисовой бумаги.
Он приходил все чаще, вел себя все наглее. Однажды я заметила его краем глаза, работая на полях Рэвбакки, и с трудом сдержалась от тошноты. В первый раз, когда Малышка случайно оказалась рядом с ним, он столкнул ее в грязь носком сапога. В тот день прошел дождь, размытая грязь попала ей в рот, но она ничего не сказала, только тихонько плакала, когда Туне Амалия тихонько подкралась и унесла ее.
– Мамочка, когда я вырасту, я куплю тебе веревку, чтобы завязать между деревьями, – сказала мне в тот вечер Туне Амалия. – Тогда ты будешь заранее слышать по его реву, что тебе пора сказать нам, чтобы мы уходили.
Снова и снова звучали его шаги на нашем дворе. Позавчера, завтра и на следующий день, на следующий год, всегда. Руки, тискающие мое тело. Тяжелые кулаки и острые зубы. Со временем и по ночам. Я просыпалась от ритмичного постукивания по земле перед домом. Это означало, что он выпил, я слышала это по походке и по его дыханию за окном. Сон как рукой снимало. По спине холодный пот.
– Просыпайтесь! Скорее!
Страх начинается в животе. Там он загорается и разносится с кровью. Пробирается в грудь, легкие, в голову, выжигает органы и ткань до коричневого, до черного как сажа. Парализует тело, превращая его в труп, когда ни вдохнуть, ни выдохнуть.
– Скорее, наружу! Я дам вам малышку.
Времени на объяснения не было, да они и не требовались. Вы с Туне Амалией выпрыгивали из окна, ведущего на заднюю сторону дома. Туне Амалия чуть не забыла свою куклу, ее юбка зацепилась за гвоздь, но она вырвалась и пустилась прочь. Я подала тебе Малышку, ты взял ее и побежал к лесной тропинке. Она плакала, но ты, Руар, закрыл ей рот ладонью и прошептал ей в ухо:
– Тихо, Малышка! Я дам тебе ягод, когда мы придем туда.
