Он уснул сразу после – словно ребёнок, руками наверх. Я гладила его волосы, рассматривала тронутой несвежестью рубашку – с серой полоской грязи на внутренней стороне воротника.
Я думала о том, что действительно знаю всё. И даже про ложку, что третий час болтается в кармане пальто (жертва маеты бармена; вряд ли за несколько часов успела подружиться с ключами).
И странно даже на этом заканчивать, ведь всё только начинается.
Именно здесь.
Стыдно сказать, но на следующее утро я думала не о нашем воссоединении, а о повстречавшейся во вчерашнем баре вдрызг пьяной девушке, которой понравились мои варежки на резинке и она попросила меня их продать. Я сказала, что не знаю, сколько они стоят, ведь я вязала их для себя. Узнав о том, что варежки – хендмейд, пьяная девушка взвизгнула, дала мне бумажку 500 рублей и свой бокал вина. Мне показалось, что 500 рублей недостаточно, но отказывать не стала – во имя красоты момента.
За завтраком я спросила Ваню:
– Поедешь сегодня?
Он вяло пожал плечами.
– Ну, хочешь я с тобой?
– Не, – он наконец-то подал голос и прямо с набитым ртом заплакал.
Ваня попросил обнять его за голову. Руке было мокро, он всё повторял: «Я плакса, плакса, плакса, ненавижу».
Я сказала, что доеду вместе с ним – просто погуляю, пока буду ждать. И вызвала такси до группы. Когда за ним закрылась дверь помещения, в котором проходили анонимные встречи, меня накрыло чувством вины. Я понимала, что у меня получилось. А у него – нет.
Гуляя по скверу, я написала бывшей стажёрке Кате и спросила, может ли она говорить.
Катя перезвонила через секунду:
– Ну ты прям тру зумерка. Спрашиваешь разрешения перед тем, как набрать!
– Танюшка так не делает?
– Ой, не спрашивай….
– Слушай, тебе фрилансик не нужен?
– Нужен. Чё платят?
– Ты даже не спросишь, что нужно делать?
– Окей, что нужно делать?
Откашлявшись, я ответила:
– Вещи вязаные продавать. Через инстик.
– Эээ… не знаю… Какая-то мутная темка…
– Чего это мутная?
– А чё за вещи?
– Да разные. Варежки, муфты, есть пара кардиганов. Думала ещё купальник для загара.
– А чё за бренд? Есть концепция? Визуалы?
Испортили девчонку.
– Кать, бренд – это я. Мои вещи. Нет визуалов. Концепции тоже. Чего хочешь, то и сочиняй.
– Ого!
– Только не ставь эмоджи цветочков после каждой фразы, когда будешь общаться в директе.
Она помолчала и добавила:
– Слушай, а нахрена тебе кому-то левому бабки платить за это? Ты же сама всё это умеешь.
Я не знала, как объяснить Кате, что больше не чувствовала в себе сил написать хоть одну букву, побуждающую людей что-то купить. И сказала:
– Да я там уже во всех этих новшествах модных запуталась. Рилз от сториз не отличаю. А ты по сто штук в день вон выкладываешь.
– Ну ладно… Это! Слушай. Я что сказать хотела. Ты недавно выложила фотку десятилетней давности. Ну, в таком розовом топе.
– А-а-а.
Точно. Портрет университетских времён с ключицами как у Киры Найтли услужливо подсунул механизм «В этот день».
– Ага, и чего?
– Честно? Твоя внешка сейчас мне нравится больше.
Я снова засмеялась.
Может быть, у поколения, воспитанного на песнях Манижи и Карди Би, действительно есть шанс не угодить в эту ловушку?
Позвонила наводившая порядок в моих документах Лейла. Сказала, что с момента смерти матери прошло три года, а значит, продажа квартиры уже не облагается налогом.
– Ты её сдаёшь кому-то?
– Неа.
– Почему?
– Не знаю. Там же кучу всего выкинуть бы пришлось. Даже пакет с её последними больничными вещами остался. Я зайти-то туда не могу до сих пор…
– Сможешь, – сказала Лейла.
И я смогла.
– Так странно. Столько времени прошло – а комнаты до сих пор хранят её запах, – написала я Лейле, едва перешагнув порог.
– Вызови бригаду. Пусть они сами всё вынесут.
Я подобрала скользнувшее с вешалки материно платье и вдохнула, глубоко-глубоко. Пахло мылом, которое она научила меня подкладывать в бельё, и только в области подмышек (я внюхалась так сильно, насколько могла) – ей. «Дешёвенькая тканюшка, а выглядит шикардос. Последний писк моды же, ну», – она так говорила, крутясь у зеркала. А я теперь в него сопли вытираю; третий час.
После платья захотелось ещё. Взяла верхнюю футболку с идеально сложенной стопки. Развернула. Ну да, всё правильно. Тигр, люрекс, провисы в области груди. Не отучилась натягивать майку на колени. В углу – сапоги. Идеальные, хоть выставляй на «Авито». Она их жиром рыбьим натирала, до сумасшествия. Чтобы красиво, чтобы долго носить. А то, что плоскостопие такое, что спил на каблуке – это ерунда. Так и не надела ни одной стельки, а сколько я ей их дарила?
Нет, невозможно.
К вечеру приехал прораб. Ушлый, с хитрыми глазками. Сразу отодрал кусок обоины. Короче, профи.
Я сказала, что надо вынести из квартиры всю рухлядь и покрасить стены в белый цвет. Прораб спросил, можно ли забрать диван себе на дачу. Мне не хотелось, чтобы материн диван продолжал жить, принимать вес других, неизвестных мне людей. Я сказала, что против, хотя и понимала, что никак не смогу этого проверить.
