Я вложила письмо в ветку гладиолуса и оставила рядом с грушей. Написала Ване: «Если ты меня переживёшь, похорони меня в Астрахани, с мамой и бабушкой, ладно?»
Ваня ответил: «Не уверен, что столько с тобой выдержу, но принял».
Встала со скамейки и пошла к выходу – той же дорогой, не оборачиваясь всем телом, не говоря «до свидания», но представляя на ходу, как грею ноги над пламенем церковной свечи.
Нанять бригаду оказалось отличной идеей. Два дня, 10 литров краски, 20 тысяч рублей – и всё уничтожено.
Они позвали принять работы – бессовестно халтурные. Мать бы про плинтусы сказала: каши просят. Прораб видел, что я вижу, но только ухмылялся. Да и чего ты мне скажешь, вонючая интеллигенточка?
Скандалить не стала. Главное – закрасили всё к чёрту, убили запахи, цвета, уродливые подтёки на потолке, всё знакомое, родное.
Я отпустила прораба, сделала фото комнат и отправила риелтору. Бездумно слонялась от шкафа к шкафу, зачем-то открывала ящики, ощупывала полки на предмет пустоты. Пальцы натыкались на знакомые трещины, пока не встретились с ней – прохладной банкой. Я привстала на цыпочки, подталкивая банку к себе. Только бы не варенье, только бы не варенье (варенья я терпеть не могу).
Слава тебе господи. Огурцы.
Удивительно, подумала я, что рабочие оставили именно её. Не фотоальбомы, не детские пинетки, не сервиз. А толстобокую трёхлитровку.
Почему? Рука не поднялась? Откуда им знать, что так, как солила мать, – никто не умеет?
Я разделась до трусов, как в детстве. Села за кухонный стол, поставила банку перед собой. Хотелось этот ломкий огурчик несказанно. Да, вот именно его как-то смутно, неясно хотелось последние дни. А с ним – лепестковой толщины кусочки чесночины, зонтик укропа, листики хрена и, кажется, вишни.
Какой там рецепт, мамочка?
Теперь уж не вспомнить. И получается, не повторить.
Я понимала, что огурцы – моя последняя вещественная память о матери. Нет, не просто абстрактная память о матери. Рукотворный артефакт. Я понимала, что вылет уже завтра и одной мне не съесть целую банку, а ради двух огурцов открывать жалко – пропадут. Я понимала, что проще увести домой, но зачем-то же Ваня подарил мне уродливый брелок-открывашку?
Открывашка справилась. Я всадила в огуречную жопку штопорный винт и сунула огурец в рот.
Идеальный, кто бы сомневался
Я ела и ела, окропляя рассолом всё вокруг. Не вытирая рук и чувствуя, как соль заполоняет собой рот, подбородок, грудь, локти, колени, живот и главное – глаза.
Хороший писатель никогда не завершит книгу словами «соль жизни». Это неуместный пафос, это чрезмерная патетика, это, в конце концов, банальщина и штамп.
Но, честное слово, совершенно неважно, какой я писатель, если там, на кухне, действительно повсюду была она –
жизни соль.
благодарности
За то, что эта книга получилась и увидела свет, я благодарна
Писательнице Оксане Васякиной – за умение слушать и слышать, видеть глубоко и вдохновлять на дело. За то, что научила меня писать честно, без оглядки на ожидания, правила, устои и страх не угодить. И за то, что была первой, кто поверил в мой замысел.
Моему агенту Гале Бочаровой – безгранично профессиональной, доброй, умной и смешной. Каждый раз переживаю дилемму, думая о тебе: с одной стороны, хочу кричать о твоих крутых подвигах на весь мир, с другой – уже ревную тебя ко всем будущим подопечным.
Моим одногруппницам по магистратуре, талантливым молодым писательницам Арине Киселёвой и Томе Бескрокой – за то, что читали этот текст в рукописи, советовали, редактировали, не скупились на замечания и похвалу. За все наши разговоры о теле, какими сложными бы они не оказывались. И за нашу дружбу.
Моему редактору Даше Гаврон – за деликатность, за чуткость, за все подмеченные мелочи. Теперь я знаю, что идеальная работа автора и редактора – это не пинг-понг синонимов к слову «сказал», но сотворчество и интересный (а местами и весёлый) диалог.
