Никто ничего не ответил. Медный Джон переводил взгляд с дочери на невестку, а потом посмотрел на своих внуков. Вошел Томас, чтобы задернуть занавеси. Когда занавеси сдвинулись и раздался щелчок, в этом звуке Генри послышалось что-то финальное, словно он знаменовал собой завершение эпохи. Все теперь будет по-другому. Клонмиэр, конечно, останется, они с Джонни и младшие братья будут по-прежнему приезжать сюда на каникулы, но дедушки с ними уже не будет. Библиотека опустеет, на столике в передней не будет его суковатой палки и шляпы с загнутыми полями, а дедушка будет жить в маленьком фермерском доме в Летароге, будет сидеть напротив своей кухарки, этой веселой широколицей женщины с красными руками, которая, бывало, пекла такие вкусные пышки и говорила с певучим бронсийским акцентом... Это ужасно, думал Генри, это просто отвратительно. Подумать только, что его дедушка, которого он так боялся и уважал, может так низко пасть, низвергнуться со своего пьедестала. Бедные тетя Барбара и тетя Элиза; как им сейчас плохо, как ужасно они себя чувствуют. Теперь он будет к ним особенно внимательным, будет следить, чтобы малыши не шумели и не мешали им.
Слава Богу, думала Фанни-Роза, что он решил обосноваться в Летароге, а не привез ее сюда. Никого из нас это не затрагивает, зато теперь я смогу распоряжаться здесь, как хочу. К счастью, она уже не молода и не заведет новых детей. Впрочем, эти старики такие идиоты, кто их знает, что им взбредет в голову...
Очень хорошо, думала Элиза, что мне достанется дом в Сонби. О лучшем я и не мечтала, если, конечно, он назначит мне приличное содержание, чтобы я могла там жить по-человечески. Но он ведь так скуп, и, во всяком случае, я не могу бросить Барбару, хотя я уверена, что это вопрос месяца или двух. Но я должна попытаться проявить твердость и потребовать, чтобы он давал мне достаточно, и я могла бы жить в Сонби, как мне подобает. Ведь я, в конце концов, скоро останусь единственной из его детей.
- Если никто из вас не хочет ничего сказать, - проговорил Медный Джон, - я пожелаю вам всем спокойной ночи. Увидимся за завтраком. После этого я, как обычно, поеду на рудник.
Он поцеловал дочь и невестку, пожал руки внукам и вышел из гостиной.
Джонни слышал, как он прошел наверх в библиотеку и закрыл за собой дверь. Бедный одинокий старикан, подумал Джонни, ведь у него нет никого, кто мог бы дать ему утешение - жена умерла тридцать лет назад, сыновья и дочери умирают один за другим. И этого человека я ненавидел и боялся всю свою жизнь, сколько себя помню. Он такой же, как и я, ему нужно то же самое, что и мне: чтобы его любили и понимали. Никакой он не Всемогущий Бог, и никогда им не был; он всего-навсего несчастный, трагически одинокий старик. Желаю ему всяческой удачи, ему и его кухарке; пусть матушка и тетушка принимают оскорбленный вид, если им так нравится; пусть говорят, что он опозорил семью. Они не знают, как, наверное, страдал бедный старик, они вообще ничего не понимают.
- Послушай, это ужасно, правда? - сказал Генри, когда братья раздевались перед отходом ко сну.
- Вздор! - отрезал Джонни. - Почему он не может делать то, что хочется?
- Все будет так странно, - пробормотал Генри. - Приедешь домой на каникулы, а деда здесь нет. Терпеть не могу перемены. Так хорошо, когда все идет по-старому.
Джонни не ответил. Он лежал на спине, подложив под голову руки, и в мозгу его проносились события нынешнего дня. Вот он правит лошадьми, вот идет по улицам Слейна, встречает Джека Донована и его друга, вот они заходят в паб, он пьет виски один стакан за другим, потом эта девушка. И вот, после всего этого, новость, которую им преподнес дед. Вот его одинокая трагическая фигура, мысли о том, как сам он бросит школу, поступит в драгуны и, может быть, через несколько месяцев будет уже сражаться где-нибудь за пределами своей страны.
Генри вскоре уснул, а Джонни все метался и ворочался в постели, может быть, оттого, что выспался в карете, но только с каждым часом ему все меньше хотелось спать, становилось все тревожнее, и он все время видел нахальную рожу рыжего Джека Донована, который наклонялся к нему и предлагал выпить еще стаканчик. Когда часы на конюшне пробили три, Джонни сел на постели и откинул одеяло. Генри не шевелился, в доме все было тихо и спокойно.
"Интересно, - подумал Джонни, - есть ли у нас в погребе виски?"
Он вышел в коридор и прокрался к черной лестнице; ступеньки показались удивительно холодными для его босых ног. Он прислушался - ни звука. Крадучись, осторожно, он ощупью нашел дорогу на кухню. Где-то тикали часы. Он протянул руку и нащупал дверь в погреб. Единственный раз в жизни старый Томас забыл о своих обязанностях. Ключи от погреба оставались в замке.
3
