Голодное пламя полностью

– Продолжай. – София слышала свой собственный голос словно со стороны. Она знала, о чем расскажет Жанетт.

– Пео Сильверберг жил в Дании. Как и Вигго Дюрер. Дюрер защищал Сильверберга, когда того заподозрили в посягательстве на приемную дочь. Он защищал Лундстрёма, когда того, в свою очередь, подозревали в изнасиловании Ульрики Вендин.

– Приемную дочь? – Софии было тяжело дышать. Она потянулась за вином, чтобы не выдать своего волнения, и поднесла бокал ко рту.

Увидела, как дрожат руки.

Ее зовут Мадлен, у нее светлые волосы, и ей нравится, когда ей щекочут живот.

Она кричала и плакала, когда ей брали кровь на анализ – «добро пожаловать в этот мир».

Ее маленькая ручка, рефлекторно хватающая указательный палец.

Ей не приходилось напрягаться – истории лились из нее сами собой, и иногда ей казалось, что она наговаривает правду. Она могла солгать о чем-то – и потом это происходило. Ей казалось, что она обрела странную силу. Как будто она может при помощи лжи управлять своим окружением и таким образом исполнять свою волю.

Денег хватило на всю обратную дорогу от Копенгагена до Стокгольма, а шкатулку восемнадцатого века, которую она стащила на хуторе в Струере, она загнала какому-то пьянице на Центральном вокзале. И вот в начале девятого утра Виктория садится на автобус, идущий от Гулльмарсплан до Тюресё, устраивается в самом конце и раскрывает дневник.

Дорога плохая – ведутся дорожные работы, шофер слишком гонит автобус, и писать трудно. Буквы выходят косые и кривые.

Поэтому она углубляется в свои старые записи – беседы с пожилым психологом. В дневнике записано все, каждая их встреча. Она сует ручку в сумку и начинает читать.

Третье марта.

Ее глаза понимают меня, и это дает мне чувство безопасности. Мы говорим об инкубации. Инкубация – это ожидание чего-то. Может быть, моя собственная инкубация скоро завершится?

Неужели я жду, что заболею?

Глаза спрашивают меня о Солес, и я рассказываю, что Солес выехала из гардероба. Теперь мы делим постель. Вонь из бани последовала за ней в кровать. Неужели я уже больна? Я рассказываю, что инкубационный период начался в Сьерра-Леоне. Я привезла эту болезнь в себе оттуда, но, вернувшись домой, не избавилась от нее.

Зараза жила во мне, и она сделала меня безумной.

Он заразил меня.

Виктория предпочитает не называть психолога по имени. Ей приятно думать о глазах этой немолодой женщины, которые дают ей ощущение безопасности. Терапевт – это ее глаза, поэтому Виктория и называет ее – Глаза. В них Виктория может быть собой.

Десятое марта.

Я рассказывала Глазам, как искрятся зимние утра. Черный асфальт и белые леса, деревья как колючие скелеты. Черно-белые, и березы одеты в иней. Черные ветки отягощены только что выпавшим снегом, а позади затянутого тучами неба – белый свет. Все вокруг – черно-белое!

Автобус снова останавливается на остановке, водитель выходит и открывает люк в автобусном боку. Наверное, какая-то неисправность. Виктория, решив воспользоваться случаем, снова вынимает ручку и начинает писать.

Двадцать пятое мая.