Поскользнулась на какой-то мерзотной луже, чуть не упала. Всё же, видимо, проблевалась, прежде чем отрубиться…
Дверь распахнулась еще до того, как она в потемках нащупала ручку.
Стоявший на пороге спальни деда Федя улыбался окровавленным беззубым ртом.
Олежа продирался сквозь какие-то темные кушеря, повизгивая от страха. По лицу хлестали еловые ветки. В голове не было ни одной связной мысли – только животное стремление как можно скорее оказаться как можно дальше от адской избушки, бандитов, деды Феди, бабы Наси и… и… всего, что происходило в последние часы.
Сознание начало возвращаться постепенно, рывками: сначала Олеже стало понятно, что он не подумал обуться. Носки, еще недавно толстые и вязаные, превратились в покрытые ледяной коркой лохмотья. Ступни пока ничего не чувствовали, но было понятно – это временно.
Он остановился, плотнее закутался в куцый голубой пуховик и огляделся.
Лес высился стенами со всех сторон – как будто он находился не в паре-тройке десятков километров от многомиллионного мегаполиса, а в лютой доисторической тайге.
Когда кровь, молотками стучавшая в ушах, угомонилась, стало… Нет, не тихо. Олежа всю жизнь был городским мальчиком и не знал, что ночной лес никогда не молчит. Что-то потрескивало. Что-то ухало. Что-то едва слышно перемещалось сразу за пределами видимости.
Вдруг стало так страшно, как не было даже в кошмарной избушке.
Дальние первобытные родственники инстинктами сообщили Олеже, что далеко не все, кто ходит в лес по ночам, возвращаются. А если возвращаются, то
Он судорожно втянул соплю и засунул руки поглубже в карманы куртки.
Нащупал что-то твердое, спокойное.
Блять!.. Не может быть!..
Олежа закружился в неловком танце, подняв над головой телефон Ирины. Индикатор показывал три стабильных столбика.
Пароль он, конечно же, давно разломал – так, на всякий пожарный случай.
Судя по карте, ближайшая проезжая дорога находилась всего в десяти минутах пешком.
– Вот ты, Иришка, спящая красавица, – бодро прошепелявил дед, делая приглашающий жест в комнату. – Так, видишь ли, весь Новый год проспишь!
Ира осторожно выглянула из-за его невысокого плеча, пытаясь высмотреть недавних незваных гостей.
Не считая бабушки, хлопотавшей у плиты («Ойся ты ойся, ты меня не бойся», – напевала под нос баба Нася), комната была пуста.
Только что вымытые полы блестели. На столе уютно желтел старый чайник, стояли три чашки и блюдце с кубиками рафинада.
Деда Федя, проследив за направлением ее взгляда, сказал:
– Настюша у меня, видишь ли, сладкоежка! Особенно когда
– А где?.. – выдавила из себя Ирина.
Мочевой пузырь, казалось, сейчас взорвется.
– Олежик? Да кто ж его знает! Спекулирует, наверное, комплютерами своими, – дед захихикал собственной шутке. – Он теперь про стариков совсем, понимаешь, забудет. Ссыкунец, одно слово!
Ира протиснулась мимо него и шагнула по направлению к туалету.
Обернулась.
В падающем из общей комнаты конусе света увидела в спальне растерзанный труп Вахи.
Нижняя половина лица у него была словно оторвана одним движением.
Ира задохнулась.
Описалась.
Бросилась к выходу из домика.
Начала биться о запертую дверь.
Баба Нася оглянулась от плиты, с неудовольствием поджала губы и шлепнула на шипящую сковороду язык.
– Девка ты, Ируся, хорошая, – сказал в спину гостье деда Федя. – Воспитанная, не то что этот лишенец…
Ира замерла, боясь вздохнуть. Уставилась в дверь перед собой. По щекам и ногам горячо текло.
Деда Федя цыкнул и дернул щекой – в деснах застрял кусочек
– Будешь с нами жить, понимаешь, старикам помогать.
[Пролетарка, 1994]
– Блядский крокодил… – злобно сказал Алексей Тихонович, ни к кому конкретно не обращаясь. – Попугай ебливый…
Он нажал отбой на кнопочном телефоне, прошипел еще несколько тропических ругательств и злобно стукнул о столешницу, возвращая трубку на базу.
Новости хорошими не были.
Надо было ехать на точку – там опять, в третий уже раз за неделю, случился какой-то незапланированный пиздец.
Алексей Тихонович неопределенно мыкнул на прощание жене, вышел из дома, скривился от вида февральской грязюки и сел в очень серьезную по меркам Пролетарки праворульную «Тойоту». Зажег сигарету, пару раз затянулся, выкинул в окно.
По закону подлости, сигарета полетела криво, задела приспущенное стекло – и отрикошетила обратно в салон – ему на колени, прямо на так называемую лизаную дубленку. Модную вещь ему по спецзаказу притаранили из областного центра аж за четыре штуки; Алексей Тихонович дубло́ очень берёг и ценил – в радиусе километров пятидесяти таких не было больше ни у кого. Зашедшись нечленораздельным матерным шипением, он скинул сигарету себе под ноги, растоптал ее в кашу и скрючился, оценивая повреждения фалды.
Ну естественно, блять, – прожег!
