А чего кормить – со дня на день обещал тебе институт научный за книги твои заплатить. Понравилось им сильно. Уж и хвалили, нахваливали. Мы теперь вас, Иван Матвеевич, на должность возьмем как сотрудника, на оплату постоянную. Вот новые времена! Крестьянин, помор – да сотрудником института станет. Гордо у тебя плечи расправлялись, как думал это, с дочкою возясь да подращивая. Она смышленая такая была, вся в тебя, да в мамку свою – красавица. Нарадоваться оба-двое на нее не могли. И здоровенькая была, и бойкая, и ласковая. Русские дети – они лучшие в мире, их люби – не перелюбишь, не наколышешься, дролечки таки.
Институт твой немного подводил, всё тянул да тянул с оплатою. Да ты верил всё, ждал, подрабатывал где мог, а сам писать да собирать язык родимый не переставал. Туговатенько жили, да с надеждою. Так год прошел-пролетел в счастии. Другой миновал. Пришли за тобой, когда дочке только три исполнилось…
Хорошо, отца твоего к тому времени море взяло – не вернулся он с последнего зимования. Горевали вы сильно о нем, а хорошо потом оказалось – не вынес бы он такого, не отдал бы тебя, против силы бы пошел безнадеянно. Трое их было, на лошадях. Три всадника. В кожанах черных, из чертовой кожи. Вошли, не стучась, как хозяева. Матушка твоя мне потом сказывала – ты болел тогда, лежал, снега ногами намесивши по деревням окрестным. Подняли с постели тебя, всего мокрого, как из моря вынырнувшего, дышащего тяжело. Пока в записях твоих копались небрежно, молчали мать твоя да жена. Потом закончили, старшая спросила – что за вина у сына. «Антисоветская агитация, – говорят. – Не интересуется он у тебя, старуха, новой жизнью, всё по старым словам шурудит. Неспроста это, вот в институте научном том целая банда вредителей схоронилась. А он у тебя, старуха, тоже с ними в связи. Краеведы, мать их».
В это время Аннушка в комнату забежала, на колени тебе забралась. Сидела мышонышем испуганным, только сердечко колотилось, аж чувствовал ты. «Папка, с кем я теперь буду жить?» – у тебя спросила тихонечко. «С мамкой, дролечка моя», – ты ответил. Повели тебя трое черных, брат, а взади трое белых стояли молча, глядели. Не кричали, не голосили, поморкам на чужих не пристало.
Жонку твою через полгода забрали.
Нѣцыи мужии, купцы града Каргополя, имя единому Иаковъ, порекломъ Посновъ, другому же имя Евфимий Болнищевъ, повѣдаша, сице рече. Идущим намъ на лодии весною от Онежскаго устья в куплю. И егда пробѣжавшимъ Соловецкой островъ и бывшим на болшемъ море, и наехаша ледове много, и обыдоша лодью нашу оттовсюду лду, яко ни протиснутися могущим намъ сквозе ниха. И ледовомъ идущим на лодью и погубити насъ хотящимъ, и много нам трудившимся и ничто же намъ успѣвшим, всѣмъ живота своего отчаявшимся. Преждереченному же оному мужу Евфимию стоящу в кормѣ и опершуся о палубы, от великия печали воздремавшу. Абие явися ему на лодии старецъ, вопрошая бо: «Далече ли путь вашъ, братие?» Он же глагола: «Идемъ в Поморие торговати, и нынѣ ледомъ насъ затерло и вси погибнути хощемъ». Старцу же рекшу: «Не скорби, брате, но поедите вы в Кереть и Богъ дастъ вамъ пусть чисть». Сам же иде на носъ и начат лды роспихивати.
Евфимию же возбнувшуся и не видѣ никого же, токмо дружину свою сущую с ними на лодьи. И нача имъ повѣдати, еже видѣ во снѣ. И внезапу бысть яко дорога сквозь льда. Они же возрадовашася. И начаша присно ятися пути, и абие повѣявшу вѣтру поносному и выехаша на море ничем же вредими. И приидоша в Кѣреть и повѣдаша имъ в слухъ живущим ту явление святаго Варлаама, како их Богъ избавил от тоя погибели молитвами его. И того ради чудесе мужъ той Евфимий содѣла над гробомъ преподобнаго часовню, оттолѣ вѣру держа ко святому велию.
