Михаил Александрович подумал, что ослышался, когда Иван сказал, что хочет подарить колхозу десять тысяч…
Морщины на лице Михаила Александровича сделались глубже, глаза сузились, он заморгал ресницами, как будто в глаз сорина попала.
— От чистого сердца предлагаю, — сказал Иван. — Безвозмездно.
Михаил Александрович наконец-то отпил из своего стакана, уже остывшего, сразу два или три глотка чаю. Что-то несерьезное было в Ивановом предложении: ни с того ни с сего отдать колхозу десять тысяч! «Неладно что-то с Иваном… Может, он в самом деле заболел? Может, правду говорили, что в последнее время Иван чудной сделался?..»
— Зачем тебе это, Иван Захарович? Я ведь тогда пошутил.
«Это никому не нужно», — хотел сказать Михаил Александрович, но сказал совсем другое: может, Иван не помнит, что говорит, не подумал, так это не страшно, еще есть время, и что он советует вообще не думать об этом. Зачем усложнять себе жизнь?
Иван выслушал друга очень спокойно, даже как будто радостно, из чего Михаил Александрович хотел заключить, что он угадал в самую точку, — дает возможность Ивану пойти на попятную и забыть о том, что он сказал только что.
— Мне, Михаил Александрович, тут думать не над чем: это деньги не мои, а ваши.
Михаил Александрович смотрел на Ивана глубоко запавшими и от этого казавшимися еще больше темными и грустными глазами.
— Они только у меня находились, — пояснил Иван. — Да и то не у меня, а в сберегательной кассе…
— Когда ты это придумал, Иван Захарович?
— Я над этим думал всегда. Но так же будет правда, что я это придумал недавно.
Михаил Александрович вздохнул, не зная, как поступить с Иваном.
— Чего ты пригорюнился, Михаил Александрович? Не ладится что-нибудь?
Михаил Александрович смотрел не на Ивана, а куда-то дальше, и на миг Ивану показалось, что он здесь лишний. И в это время очень неприятная мысль коснулась Ивана: пока молчал о деньгах, интереснее все было, значительнее, казалось, что деньги у него из рук выхватят, только он заикнется, и вот оказалось, что еще выяснять будут, почему он отдает, из каких соображений, а уж потом решат — взять или не взять! И здесь придется поволноваться! Праздник, о котором мечтал Иван, не получался! Как будто он не свои деньги предлагал, а краденые! Что-то напутал Иван в самом начале, и теперь никак не распутать… Один узел развяжешь, а два появятся!
— Михаил Александрович, домой к тебе, наверно, много людей приходит? — Иван тут же пояснил, почему он об этом спрашивает: — Ты человек не маленький — главный бухгалтер такого колхоза!
— Приходят в бухгалтерию, а сюда — зачем?
— Ну, вот я же — пришел?
— Ты — другое дело. Таких, как ты, Иван Захарович, у нас больше нет.
— Это я и сам знаю, что нет.
Иван вздохнул, как будто сожалея о том, что вот, плохо ему, что таких, как он, больше в колхозе нет.
— А надо, Иван Захарович, чтобы таких, как вы с Марьей, больше было. Только не совсем таких, как вы…
— А чем мы плохие?
— Об этом, Иван Захарович, вы с Марьей не хуже меня знаете…
— Знаем, — ответил Иван, — и не согласны с этими разговорами.
— Сейчас никого ничем не удивишь… Вот я и думаю, Иван Захарович: стоит ли отдавать деньги? Съездил бы на юг, на курорт, здоровье поправил.
— Думаешь, все-таки привязалась ко мне болезнь?
— Ты же сам говорил…
— Так это я простывал! У меня, по-моему, что-то другое…
— Вот бы тебе профессора и сказали.
— Не скажут ни за какие деньги! Я пробовал.
— Еще раз попробуй. Бывает, что болезнь глубоко прячется, сразу и профессор ничего не заметит. При твоих-то деньгах и в Москву можно съездить…
— Денег на пустяки не хочу тратить. Я здоров. Так, иногда вроде как душа болит. Так это, может, и не болезнь… А если болезнь, то неизлечимая.
— Может, и болезнь… — задумчиво проговорил Михаил Александрович. — А иногда мы сами себе придумываем болезнь… и потом не можем от нее отвязаться.
Пришла Соня.
— Вы что, как пьяные, сидите, а ни одной рюмки не выпили?
Иван засобирался домой.
— Оставайся ночевать, — пригласил его Михаил Александрович.
— Пойду, — озабоченно проговорил Иван и в дверях стал надевать кепку.
Вмешалась Соня:
— Что у тебя — семеро по лавкам, что так торопишься?
— Надо идти, — сказал Иван.
И ребятишки были рядом, во все глаза смотрели на Ивана, и Соня, и Михаил Александрович, а он вроде как один стоял в большой комнате: в ярком свете электрической лампочки поблескивает белая щетина на щеках и подбородке, и оттого, что щетина белая, Иван кажется слабеньким, и непонятно, как он один ночью пойдет в такую даль.
— Темень, — сказала Соня, — волки встретят.
— Ночью хорошо идти, не жарко, — ответил Иван, продолжая о чем-то думать.
За столом, с краю, готовый подняться и проводить Ивана, но так же готовый и оставить его ночевать, сидел Михаил Александрович.
Соня, не зная, как еще приглашать Ивана, думала: «Мог бы утром чуть свет подняться, доехал бы с кем-нибудь… А он — ночью… Надо же так привыкнуть к лесу…»
— А волков я даже зимой не боюсь: у меня с ними — дружба! — сказал Иван ребятишкам.
