На глазах у публики Иван с важностью вылез из кабины. Захлопнуть шоферу дверцу он ни в коем случае не позволил — будь ты хоть Миронов, хоть Колесников! Он ее распахнул широко, когда вылез, а потом сам захлопнул, с одного раза. Когда шофер за тобой дверцу закрывает — не то, вроде как он тебя выгоняет или выталкивает. А ты сам захлопни!
Иван поднимается по ступенькам высоченного магазинного крыльца, оглядывает публику, здоровается: с кем просто так — кивком или словом, с кем — за руку, — и в магазин. Кто-то из бабагайских, а может из марининских (их села разделяются только мостом), не знает Ивана и спрашивает:
— Кто это?
Чей-то знакомый голос отвечает:
— Это Иван Федосов.
Дверь за собой Иван закрывает медленно — боится с кем-то столкнуться или ждет, что за хорошими словами кто-то бросит вслед что-нибудь нелестное, может быть, даже оскорбительное. Иван не связывается с такими — пусть завидуют! В Шангине никогда не слышал неприятных слов, разве только от родни… А в Бабагае и на Марининске народ жестче. Чем дальше от своей деревни, тем хуже…
Продавали стиральные машины. Колхозники покупали их в Ангарске или в Черемхове, а тут — в Бабагае! Вот и толпится народ. Ивану стиральная машина не нужна, — Марья полощет белье в Индоне и летом, и зимой. То ли дело в свежей воде — стирай сколько хочешь! — а не в какой-то машине, которая того и гляди, сломается. Шуму не хватало в доме! Иван как-то сказал Марье, что купит стиральную машину, так Марья на него целый день сердилась.
Постояв около прилавка, Иван маленькими шажками (в магазине тесно было) пошел к двери с таким видом, как будто у него дело, не терпящее отлагательства.
Скоро он очутился возле двухэтажного здания колхозной конторы, в котором размещались клуб и библиотека. В этом доме, наверно, еще что-нибудь размещалось, только Иван не знал. Зато он хорошо знал: двухэтажное шлаколитное здание, осевшее и давшее трещину посередине, строилось лет пять и называлось, пока строилось, Домом культуры. И вывеска такая была: «Дом культуры колхоза «Большой шаг». Теперь вывески нет, но по разноцветным цифрам на деревянных подставках и по тому, что нарисовано рядом с цифрами, еще издалека видно, что здесь — правление колхоза.
Нынешний председатель Георгий Алексеевич Сухарев, если случалось из ряда вон выходящее, ни на кого не кричал, не выгонял из кабинета, держался так, будто ничего не случилось, и только посмеивался, тогда как другие наверняка бы начали кричать и топать ногами.
«Смеется-смеется, а потом и до меня доберется», — сочинил Иван невеселую шутку.
Бригадиром только Василия Андреева оставил, из Шангины, остальных — всех заменил. Тут, правда, Ивану повезло: с Василием они вроде давно столковались. Тот сколько раз говорил Ивану: «Зря ты, Иван Захарович, боишься Сухарева, — хороший мужик!» — «Для тебя-то он, может быть, и хороший, — отвечал Иван, — а мне с какой стороны к нему подступиться? А ну как не в добрый час попадешь — всему конец!»
Как бы так угадать, думал Иван, чтобы Сухарев был в хорошем расположении духа. Несколько раз он пытался разведать, какое в данный момент настроение у председателя, и от разных людей слышал один и тот же ответ: «У него всегда хорошее настроение. Иди, не бойся!»
Иван делал вид, что идет к председателю, а сам сматывался на заимку.
В последнее время появилось новое, обнадеживающее чувство, подсказывающее Ивану, что все лучше, чем ему кажется. Иван и сам знал, что выход есть из любого положения, главное — не унывать. «С веселым человеком трудней справиться!» — неожиданно для себя заключил Иван, пытаясь сообразить, так ли это, потому что по себе знал: не всегда ему нравились веселые люди, даже чаще — не нравились!
Прошел по высохшему деревянному тротуару, удобному тем, что в грязь об него можно обчищать сапоги, что Иван тут же тщательно проделал, и скрылся в дверях колхозной конторы. Поднимаясь по лестнице на второй этаж, Иван уже меньше боялся председателя и выбросил из головы мысль, которая сопровождала его каждый раз, когда он поднимался по лестнице, — чтобы председателя на месте не оказалось.
— Председателя нету? — спросил он у главного бухгалтера Михаила Александровича Кирпиченко, который жил раньше в Шангине и в Бабагай перебрался только в прошлом году, а то все ездил на работу из Шангины.
— У себя, — ответил Михаил Александрович грустным и усталым голосом и, перед тем как снова застучать костяшками, так скорбно поглядел на Ивана, что Иван сразу же пожалел колхозного бухгалтера и за этот усталый взгляд, и за страдальческие морщины в углах рта и около носа, и за то, что тот всю жизнь считает чужие деньги.
Отложив счеты, Михаил Александрович отрывисто бросил:
— Чего хотел?
— Председателя мне надо, — ответил Иван.
— Председатель там, — Михаил Александрович кивком указал, где председатель, то есть в противоположном конце коридора. Он провел по лицу ладонью, прогоняя усталость и как бы заодно удостоверяясь: может, никакого Ивана Федосова нет, может, он ушел, и тогда не надо с ним ни о чем говорить?
