Никакого ответа. Эрленд положил трубку и обернулся. В номере стоял мужчина, которого он никогда раньше не видел. Мужчина был невысокого роста, одет в толстое темно-синее зимнее пальто и шарф, на голове синяя кепка. На кепке и пальто блестели капельки растаявшего снега. У незнакомца было довольно полное лицо, толстые губы, и под небольшими уставшими глазами выделялись огромные мешки. Он напомнил Эрленду поэта У. X. Одена. Крохотная капля висела у гостя под носом.
— Вы Эрленд? — спросил он.
— Да.
— Мне посоветовали приехать в этот отель, чтобы поговорить с вами, — сказал мужчина, снял кепку и слегка отряхнул ее, хлопнув по пальто. Потом вытер нос.
— Кто это вам посоветовал? — растерялся Эрленд.
— Некто по имени Марион Брим. Я не знаю, кто это. Сказали, что это по поводу расследования дела Гудлауга Эгильссона, что допрашивают всех, кто знал его раньше или в последнее время. Я был знаком с Гудлаугом в прошлом, и этот человек… Марион… в общем, меня попросили поговорить с вами.
— Кто вы? — Эрленд чувствовал, что лицо ему знакомо, но не мог вспомнить, где он его видел.
— Меня зовут Габриэль Херманнссон. Я был руководителем Детского хора Портового Фьорда, — представился мужчина.
— Габриэль? Ну конечно! Садитесь, пожалуйста.
Мужчина расстегнул пальто и развязал шарф. Эрленд взял конверт от второй пластинки Гудлауга и внимательно рассмотрел фотографию хора Портового Фьорда. Дирижер весело смотрел в объектив фотоаппарата.
— Это вы? — спросил Эрленд, протягивая конверт.
Мужчина взглянул на снимок и кивнул.
— Где вы это раскопали? — спросил он. — Пластинки уже давно нигде нельзя найти. Свои экземпляры я потерял из-за проклятой неорганизованности. Дал кому-то послушать. Никому ничего давать нельзя.
— Это пластинки Гудлауга, — пояснил Эрленд.
— Сколько же мне лет на этой фотографии? Не больше двадцати восьми, — вздохнул Габриэль. — Невероятно, как бежит время.
— Так что Марион? О чем вы говорили?
— Да мало о чем. Я рассказал, что знал о Гудлауге, и понял, что мне надо поговорить с вами. У меня были дела в Рейкьявике, и я решил воспользоваться случаем.
Габриэль замялся.
— Я не смог точно определить по голосу и мучаюсь вопросом. Марион — это мужчина или женщина? Что за чудное имя? Мне казалось невежливым спрашивать об этом, но у меня не идет из головы. По голосу — скорее мужчина. Это мужское или женское имя? Похоже, эта особа примерно моего возраста или постарше, но я не стал спрашивать. Странное имя — Марион Брим.
В голосе дирижера сквозило мучительное, жгучее любопытство, как будто для него это было делом жизни и смерти.
— Я как-то не задавался подобным вопросом, — ответил Эрленд. — По поводу имени «Марион Брим». Я прослушал эту пластинку, — продолжал он, указывая на конверт. — Впечатляющий голос, ничего не скажешь. Учитывая юный возраст исполнителя.
— Гудлауг, пожалуй, лучший из юных солистов, известных на сегодняшний день, — отозвался Габриэль, рассматривая конверт. — После долгих размышлений я пришел к выводу, что мы не понимали, какое золото держали в руках, и осознали это много позже, возможно, только сейчас.
— Когда вы впервые встретились с ним?
— Его привел ко мне отец. Их семья жила тогда в Портовом Фьорде и, по-моему, все еще там живет. Мать вскоре умерла, и отец полностью посвятил себя воспитанию детей, Гудлауга и девочки, которая была постарше. Он узнал, что я только что вернулся из-за границы, где получил музыкальное образование. Я занимался преподаванием музыки в начальной школе Портового Фьорда и окрестностей, давал частные уроки и был назначен дирижером детского хора, когда его начали собирать. Как всегда, там было больше девочек, но мы специально объявили о наборе мальчиков, и Гудлауг однажды пришел ко мне домой со своим отцом. Тогда ему было десять лет, и у него был очаровательный голос. Завораживающий. Он уже умел петь. Я сразу же заметил, что отец имел большие виды на мальчика и что он был строг с ребенком. Он заявил, что обучил сына всему, что сам знал о пении. Позже я узнал, что он воспитывал мальчика в строгости, наказывал его, держал взаперти, когда тот хотел пойти на улицу поиграть. Я думаю, что воспитание было однобоким, что от Гудлауга, вероятно, слишком многого ждали и не разрешали встречаться со сверстниками. Классическая ситуация: родители берутся все решать за своих детей и хотят формировать их в соответствии со своими идеалами. Мне кажется, детство Гудлауга было не особенно счастливым.
Габриэль замолчал.
— Похоже, вы долго обдумывали это, — заметил Эрленд.
— Просто все происходило на моих глазах.
— Что?
