– Я не это имею в виду… Ты его так быстро ударил, так неожиданно… Я растерялась, ничего не разглядела…
– А чего там разглядывать-то? Ткнул, и кончено. А тебе, хозяйка, чего надо? Может, тебе посмотреть охота? Так ты мне только скажи, я ещё кого придавлю.
– Посмотреть? – переспросила Лариса. – Посмотреть… Специально устроить… А где ты живёшь?
– Нонче холодно стало, на стройке уж не перекантуешься. А я недалеко от Зубовской в одном подвале устроился, уютно, компанейско. Сейчас вернусь, порадую мужиков выпивкой. Праздновать будем.
– Праздновать… И что же? Все вы такие?
– Какие, хозяйка?
– Все можете людей убивать?
– Кто может, кто не может. Я могу. Евграфыч может. Маринка вряд ли, хотя кто её знает, стерву? Когда жрать охота, на всё пойдёшь. Когда в семнадцатом году дворян повыпирали из России, так пришлось ведь графиням всяким на панель идти. А уж какие цацки были, чистюли и брезгули. И всё ж таки растопырились. Потому как жрать хотелось очень сильно. Это они! Это чистоплотные! А нам, бомжам, что? Мы хоть и не бессовестные, но на совесть научились не оглядываться, чтобы не тяготиться. Жизнь научила. Нужда заставила. Это ведь покуда ты, хозяйка, деньги имеешь, чтобы на таких колёсах кататься, ты не думаешь, как через год или два всё сложится.
А как прижмёт тебя однажды судьбинушка, как пристроишься рядом со мной в подвале на досочках спать, так и выбросишь многое нынешнее из головы и думать станешь иначе, совсем иначе…
Он говорил до тех пор, пока Лариса не остановила машину на Зубовской площади.
– Как тебя звать-то, бомж? – спросила она, когда он со вздохом вылез из «вольво».
– Зачем тебе? Или повидаться ещё хочешь? – улыбнулся бродяга.
– Как знать. Может, захочу, – серьёзно сказала она.
– Тогда зови Засолом.
– Засол?
– Фамилия у меня Засолов. Все величают просто Засолом. Спросишь, где Засола найти, бомжи приведут ко мне.
– Ладно, Засол, бывай здоров.
В вестибюле ресторана «Епифан» Лисицын столкнулся с пышной дамой, бросившейся фамильярно целовать его:
– Серёжа, вы слышали новость про господина Брусова?
– Про которого из двоих?
– Про младшего, разумеется. Говорят, что он таки решил жениться.
– Умереть можно, – Лисицын состроил карикатурно-восторженную физиономию и захлопал в ладоши.
Повсюду гудели голоса, дзинькали рюмки и бокалы, басовито пульсировала музыка. Лисицын кивнул пышногрудой собеседнице, имя которой ему не удалось вспомнить, и двинулся в гущу собравшегося люда. Сергей здоровался направо и налево, отвечая неопределёнными междометиями на сыпавшиеся отовсюду приветствия. Повсюду что-то обсуждалось. Сергею всегда нравилось наблюдать затем, как велись беседы благопристойных гостей. Сказать, о чём они толковали, никогда не получалось, но ему этого и не требовалось. Его привлекал сам дух общей речи.
– Представить себе не могу, каким образом наша страна вляпалась в эту историю…
– Рыба гниёт с головы…
– В русском человеке всегда присутствовала способность здравой критики над собой…
– Давайте не будем смешивать самолюбование с самоанализом…
– Капитализм губителен для нас, у нас иная психология, иная природа…
– Не смейтесь, пожалуйста, господа, тема весьма щекотливая…
– Терпеть не могу это идиотское выражение «господа». Какие господа? Кому господа?
Сергею нравилось вслушиваться в звуки этого какофонического хора. Это – особый воздух, особый вкус. На таких сборищах непременно создаётся ощущение, что вот-вот может начаться существенный разговор, ибо слова звучат весомые, интонации выразительные. Однако одни слова перетекают в другие, так и не сложившись в действительную мысль. Воздух колышется, гудит, будто силясь закипеть, но не закипает. Сергею нравилось вслушиваться в эти звуки, но печалило, что об этих звуках надо было что-то рассказывать. Для него эти звуки были работой. Он должен был вслушиваться во всё и анализировать это всё. Такова природа журналистики.
В глубине зала Сергей заметил Артёма Шаровика.
– Здравствуй, дружок. Ты тоже решил заглянуть на огонёк?
– Это стало моей привычкой, Сергей Владимирович, – добродушно засмеялся молодой человек. – Куда мне деться от этой мишуры?
– А где Наталья?
– Она, кажется, захворала, – Артём пожал плечами.
– Кто значит «кажется»? Ты будто потерял к ней интерес? Помнится, прямо перед моим отъездом в Штаты ты намеревался чуть ли не жениться на ней.
– Сергей Владимирович, на самом деле это, как вы и угадали, было преждевременным решением. Вы были правы, говоря, что нельзя бросаться в темницу брачных уз.
– Я такого не говорил. Я не считаю, что семья – это темница. Ты уж меня не переиначивай, для этого и без тебя хватает желающих.
– Ну, извините меня, я неточно выразился. Просто мир настолько богат, настолько чудесен, я же совсем ещё молод, неопытен в любви, – Артём сделал растерянное лицо. – А этот мир полон прекрасных женщин. У меня просто разбегаются глаза.