– Мне тоже приходилось через кровь пройти, – кисло улыбнулся Сергей.
– Это у тебя пулевое? – Олегыч указал пальцем на расстёгнутую на груди Сергея рубашку; там виднелись два следа, похожие на желваки.
– Это давнишняя история, – отмахнулся Лисицын, – с войны осталось.
– Где случилось? – в глазах Олегыча вспыхнул неподдельный интерес.
– В Ченгремском районе. Меня свои ранили. Можно сказать, что убили.
– Чего ж так? Специально, что ли? – не поверил Иван. – Я многое про Кавказ слыхал, рассказывают, что там иногда наши наших же косили не то по глупости, не то по приказу…
– Нет, я случайно попал под пули. Мы на засаду напоролись, я журналистом там был, – пояснил Лисицын. – Офицеры с инспекцией ехали и нарвались на засаду. Всех покосило на месте, некоторых в голову добивали. Я под машиной залёг…
Перед глазами Сергея возникла картина из страшного военного прошлого. Он увидел грязное дно завалившегося на бок грузовика, услышал приглушённый стрекот автоматов, разглядел неподвижные тела в простреленных гимнастёрках, битое стекло взорванного «уазика», чью-то фуражку под каплями дождя. И снова почувствовал тупой удар в грудь…
– И что? – вернул его к действительности Олегыч. – Все погибли?
– Думаю, что все. Очень всё быстро случилось. Затем на холме появился наш БТР и стал лупить из пулемёта, за ним шли спецназовцы. Тут меня и пришпилило к земле. А выходил меня, как это ни странно, один из тех горцев, что участвовал в засаде. До сих пор не знаю, что заставило его поступить таким образом. Он и сам не смог объяснить, сказал только, что так было нужно…
– Выходит, ты, Серёга, тёртый калач, – заключил Олегыч.
– Нет ли у вас чего горячительного? – гаркнул Матвей, выглянув из открытой двери.
– Водки, что ли? – откликнулся Иван. – Есть у меня маленько спирта.
– Не мешало бы дёрнуть чуток, чтобы оклематься после дождя. Угостишь, не зажмёшься? – ухмыльнулся Коршунов.
– Чего там зажиматься, – Иван залез на верхнюю полку, громыхнул жестянками и извлёк из глубины хорошенькую бутыль из чёрного стекла. Бутыль увесисто булькнула, показывая, что во чреве её плескалась отнюдь не малость спирта, а добрый литр, а то и более того. – Подставляй кружку, Матвей. Брат твой присоединится?
– В стороне от угощения не останусь, – подал голос старший Коршунов, – наливай.
– Воды зачерпните для запивки, – посоветовал Олегыч.
– Не-е, мы чистого махнём, дело привычное, – улыбнулся Матвей и запрокинул голову, одним махом влив в себя содержимое алюминиевой кружки. – Ах, славно дерёт!
***
Шум поднялся внезапно. Сергей сидел возле задумчиво курящего Ивана на лавке, представляющей собой широкую доску, приколоченную к двум вертикальным чурбанам, и вслушивался в звук падающих с деревьев капель, когда послышался внезапный грохот жестяных мисок и кружек, полетевших на пол.
– Да сколько же можно, уберите вы свои руки в конце концов! – женский голос воскликнул не столько возмущённо, сколько испуганно.
– Что там у них? – вздрогнул Иван и резко встал. Нервы у всех были достаточно напряжены.
– Пойдём-ка туда, – откликнулся Лисицын и быстро вошёл в избу.
Одного взгляда было достаточно, чтобы оценить всю обстановку. Коршуновы успели изрядно набраться, их разморило, и Матвея потянуло на развлечения. Судя по всему, он пытался приударить за одной из туристок, пышногрудой и голубоглазой. Сергей Лисицын обратил на неё внимание в первый же день приезда в Нижний Лагерь. Она не отличалась красотой, можно даже сказать, что была совсем простенькой, а то и невзрачной. Но её голубые глаза заменяли все остальные прелести, которыми обладают смазливые барышни. Её звали Тамара. Она всегда вела себя тихо, неприметно, как мышонок, будто старалась всячески избегать постороннего внимания. И вдруг на неё положил глаз пьяный, насквозь пропотевший мужик с грязными волосами и рожей, усеянной чёрной щетиной.
– Прекратите же лапать меня! – Она передвинулась уже на самый край лавки и прижалась спиной к стене.
– Да ладно тебе, – развязно отвечал Матвей, тяжело оглаживая широкой тёмной ладонью женское плечо. – Не маленькая небось, ничто, как говорится, человеческое…
– Прекратите! – Она попыталась встать, но Матвей больно впился крепкими пальцами в её плечо и усадил на прежнее место.
– Сидеть, соска! – внезапно повысил голос Матвей, и его рука властно скользнула с плеча Тамары на белую шею. – Эка от тебя славный дух идёт, чисто молочный…
Павел Коршунов тем временем пересел из-за стола на пол в угол избы на чей-то свёрнутый в рулон мягкий спальник и в блаженстве откинул голову назад, уперевшись растрёпанным затылком в стену. В ногах у него стояла очередная кружка со спиртом, рядом лежало ружьё. Вслушиваясь в голос младшего брата, пристававшего к Тамаре, он расслаблялся, словно внемля убаюкивающей песне.