– Лариса, что с тобой происходит? – он присел напротив неё, но она промолчала.
Её руки вновь потянулись к нему и с громким лязгом выпустили когти.
– Не нужно, Лариса. Что ты вытворяешь? На кого ты похожа? Взгляни на себя!
Она распахнула рот и извергла наружу струю огня, как это часто происходит в фильмах ужасов. Пламя разбрызгалось вокруг Лисицына синеватой лужей, поверхность которой заполыхала жёлтыми языками. Сергей едва успел перевести взгляд на женщину, как она подпрыгнула высоко, зависла над ним и вдруг задребезжала, рассыпаясь на мелкие стеклянные кусочки.
Сергей дёрнулся и открыл глаза. Он сидел на диване в своей комнате, слева от него надрывался будильник.
«Вот это поспал, – он быстро добежал до ванной комнаты и ополоснул лицо, – пора ехать, старик, пора ехать. Чует моё сердце, что я кое-что увижу сегодня».
Но он увидел лишь, как Лариса снова встретилась с бомжами.
В этот раз они ждали её, значит, об этом они условились. Их было четверо. Они обступили её со всех сторон и долго слушали. Она что-то втолковывала им, они кивали.
Лисицын подкрался поближе, спрятав лицо в поднятом воротнике, прошёл туда-сюда в нескольких шагах от интересующей его группы, но так ничего и не услышал.
Его распирало буйное нетерпение. Что-то явно намечалось, что-то серьёзное, что-то, о чём знать было просто необходимо. Здесь даже не требовался никакой охотничий нюх, всё говорило само за себя. И всё же…
Ничего больше не произошло в тот вечер, и Сергей снова просидел в своём «жигулёнке» до пяти утра, стуча зубами.
Вернувшись домой, он поставил будильник на час дня.
Проснувшись, залез под горячий душ и долго шлёпал ногами по наполнявшей ванну воде.
– Допустим, я что-то увижу, – шептал он, хватая горячие струи ртом и сразу сплёвывая воду. – Что дальше? Да и что я могу увидеть? Что у неё может быть общего с бомжами? Что она намеревается сделать? Чёрт возьми, что бы там ни было, там что-то будет. Главное, не упустить её…
***
Лариса убедила бездомных достаточно быстро. Поначалу они не понимали, что от них требовалось, затем усвоили.
– Стало быть, ты хочешь, чтобы мы на твоих глазах кого-нибудь удавили, – рассуждал покрытый струпьями мужчина средних лет, – ты хочешь посмотреть, как умирает человек?
– Да, – Лариса уверенно кивнула, – я заплачу вам за это.
– У богатых свои причуды, – фыркнула безликая женщина с синими мешками под глазами. – Я недавно книжечку подобрала, так там история была, что богатые заказывали кино для себя, детективы настоящие, но убивали там в натуре. Ты тоже нас снимать на кино будешь?
– Нет.
– А то если будешь, то я не играю в такие штуки. Ты так наснимаешь нас, а потом ментам сдашь.
– Я не хочу ничего снимать. Мне не нужно кино. Мне нужна жизнь.
– Тогда это другое дело. Жизнь есть жизнь. Только кого мы должны тюкнуть-то? Ты кого-то приметила, что ли?
– Нет, – ответила Лариса, поёживаясь. – Вы сами должны отыскать кого-нибудь из своих, кого искать никто не будет, если он исчезнет.
– А нас никого искать не будут. Хочешь, мы друг друга перебьём? – засмеялся тот, что в струпьях, и немедленно раскашлялся.
– Нет, – серьёзно заговорил третий, – друг дружку не будем. Зачем нам друг дружку? Кому тогда платить она станет? Ты подумай тем, что у тебя в голове осталось, Петух.
– Верно семафоришь, Фундук, – успокоился тот, кого только что назвали Петухом. – Мы чужого подберём.
– Притащим-ка мы кого-нибудь из чахлых, – предложил Фундук.
– Правильно, – закивала женщина с синяками, – я в набережных подвалах одного такого видала на днях.
– Вот ты нам завтра его и приведи, Маманя.
– Значит, завтра приходить? – спросила Лариса, разглядывая лица бомжей.
– Завтра мы кого-нибудь обязательно отыщем подходящего, – кивнул уверенно Фундук. – Если Маманя не найдёт того парня, то мы про запас приволокём тебе других. Только оплатишь сразу, чтобы без обману.
– Не беспокойтесь. Я не обману. Зачем мне обманывать, если я к вам ещё обращусь потом…
***
Мишаня был слабым человеком. Очень слабым. Настолько слабым, что единственного неотъемлемого права самой последней тонконогой твари – права на жизнь – не имел, потому что не успел получить его при рождении. Он был обречён с первой секунды своей жизни, он просто обязан был умереть, не прожив и часа. По крайней мере, самое ближайшее окно, небрежно оставленное раскрытым, на верные сто процентов должно было его погубить. Но он выжил, такова оказалась прихоть судьбы. И он продолжал жить. Без права на жизнь, без крупицы надежды тянул он сыромятные лямки бытия. Глаза его давно превратились в полопавшиеся чаши, до краёв переполненные мутными горькими слезами и гноем, но даже такими глазами он смотрел и любил всё, что представало перед его взором.