— Когда мне было пять лет, мои родители по всякому стечению обстоятельств уехали из Москвы, где я родилась, и вновь оказались на своей родине, у самого Иртыша. Как-то поздно вечером, помню, очень хотелось спать, а мама, она-то лишь к ночи возвращалась с работы, повела меня в лес. Там она неожиданно прислонилась к стволу старого дуба, погладила, обняла его, ткнулась в него лбом. До того я только видела, как наш сосед так гладил, похлопывал по шее и лбом прислонялся к морде своей лошади, обихаживая ее ранним утром или уже совсем ввечеру. Не знаю, примечал ли ты, уже став совсем взрослым, какая у добрых людей есть потребность почти потаенно, часто и неосознанно общаться с деревьями, растениями, как будто в некотором роде с совсем живыми душами.
И я тогда, — а мама обо мне вроде б забыла, — села под деревом и увидала поразившие меня папоротниковые веера.
Я услыхала мамин голос:
«Папоротники жили на земле задолго до того, как появились на ней даже наши предки, не то что люди. Еще задолго до…»
«До-до-до», — запела я, и мама рассмеялась.
Папоротник носит имя «До», тогда догадалась моя глупая личность. И с тех пор, пожалуй, меня разбирает любопытство, то есть вот мною и владеет внимание к тем, кто родился, вроде папоротника, задолго до…
Наташа смеялась, но покрасневшие внезапно скулы, подбородок свидетельствовали — такое признание для нее непривычно. Она же сама твердила Андрею:
— Исповедоваться в своем призвании, мыслях, которые учишься с трудом в общем-то вынашивать о той стране, где предстоит действовать пожизненно, — она говорила о растениях, — никогда не пробовала и побаиваюсь распинаться вслух. Вроде б ни к чему такое. Другое совсем дело, если учишь кого-то, я вот пробовала малышню в школе.
— На практике?
— Веду кружок, все в доме подспорье. А я сама чувствую, как много досматриваю, доведываю, готовясь к разговору с пятиклашками. Ребята ж приметливы, памятливы и могут задать неожиданно глубокие вопросы просто из удивления и чистейшего взгляда на природу. Если только их уже не покалечили первые учителя и домашние, не то что неумехи, а порой жестокие и тупые родичи. Хабарства природа не терпит, и юный человек тоже, стебельки-то хрупкие…
Андрей ничего не сказал, но не впервые Наташа его озадачивала. Вроде б все у нее просто, никакого напряжения в разговоре, в манере держаться, а, оказывается, за простым такие скальные нагромождения. С тропками, проложенными ею для себя самой самостоятельно.
Да, Дирк оказался прав: «Вдалеке от привычного вы вернетесь к самим себе. Аппалачи, или Скалистые горы, вступят с вами запросто в этот добрый заговор».
Андрей засветил фонарик.
— Хочешь, покажу тебе, какую отличную карту случайно я купил тут, в крохотном городке, последнем пункте цивилизации на развале перед аппалачским уединением?
Он развернул на брезентовом полу ветхую карту.
— «Меркаторская Генеральная Карта части Российских владений в Америке». Каково?! — Он усмехнулся. — Составлена лейтенантом Загоскиным в экспедиции 1842, 1843 и 1844 годов. Своим глазам не поверил. Она ж, должно быть, тоже счастлива, как я, что встретилась с нами, бедолага. Какое путешествие сама она совершила, увы-увы, так и не узнаем. Но теперь-то попала по самому взаимно необходимому адресу, не так ли?
Она склонилась над картой, а он подсвечивал ей, потом отобрал карту, сложил ее, сказав:
— На сегодня хватит. Издание-то старое, ему надо отдохнуть.
— А ты всегда держишься на маленьких тайнах и приятных сюрпризах. Вот теперь не усну, буду ждать рассвета. — Она рассмеялась.
— У тебя, Натик, обучался этому мастерству лет пятнадцать. До того тихо завидовал, как ловко ты утаиваешь хоть на полчасика симпатичное, чтобы оно, вовремя обнаруженное, оказалось уже неотразимым.
Они снова улеглись.
— Наташа, расскажи мне что-нибудь о той приманчивой для меня поре. Я не квасной патриот, ты же знаешь лучше, чем кто другой, но бередит меня, что столько тут вкалывали русские, на Аляске и в Южной Калифорнии, а потом все полетело в тартарары, теперь осталось преданием, экзотикой, ну, еще интересно для ученых. А ведь шла жизнь, сложная, было ж кровообращение — Россия — американский континент! В него втянуты были и люди иных корней.
— Сюда с Берингом, во второе его плавание, добрался натуралист Георг Вильгельм Стеллер, он и прожил-то всего тридцать шесть лет. Тогда подвиг не имел информационного тиража, и этот немец его втихаря совершил. Четвертого июня 1741 года на корабле «Святой Петр» он отправился в плавание.
Андрей благодарно вслушивался в ее, как он любил определять, ночной голос: особенно вкрадчивый, но такой же грудной.