Голос крови полностью

Дверь распахивается, влетает Молотов, глаза по пятаку:

— Товарищ полковник! Товарищ майор! Бусыга очнулся!

Те двое переглядываются, потом полковник вылетает за дверь.

— Молотов! Каталку! — командует Груша. — Быстрей! И медицину придержите где-нибудь подальше, чтоб не мешали!

Сержант подскакивает к кровати, подхватывает Грушу вместе с одеялом и с размаху сажает на каталку. Тот стонет, но машет рукой вперед: поехали, мол! И Молотов стремительно вывозит его из палаты.

Ася какую-то минутку еще стоит, тяжело вздыхая и пытаясь удержаться от слез, потом потихоньку выглядывает в коридор.

Он пуст. Одна дверь распахнута, туда бегут врачи, слышны голоса…

Значит, медицину не удалось задержать где-нибудь подальше…

Но до Аси ни медицине, ни кому-то еще дела все равно больше нет!

Ася выскальзывает в коридор и опрометью несется мимо двери. Слетает по лестнице, выбегает во двор, потом за ворота, потом спешит вверх, вверх по Ильинской на Добролюбова, к трамвайной остановке, очень кстати идет «двойка», Ася прыгает в вагон и, задыхаясь, оборачивается.

И печально кивает сама себе: никого. Никто не преследует ее… Никому она не нужна…

А чего ты ждала? Что Груша ринется за тобой вдогонку? Полуодетый, раненый? Ага, ну прямо бежит и падает! Или хотя бы Молотова пошлет? Да они обо всем забыли сейчас, когда Бусыга очнулся… и об Асе в первую очередь.

Конечно, потом Груша с полковником вспомнят, что не успели толком допросить ее. И что она так ничего им и не рассказала. И за ней опять отправят Молотова. Но ничего больше не будет: ни роз, ни поцелуев, ни этого смеха вдвоем, ни серых глаз, которые с такой нежностью смотрели в ее глаза…

Это было только приемом допроса, а ты что подумала, глупышка Снегирева? Теперь, после ее бегства, все будет иначе.

«Дорогая Ночка! Уж не знаю, с каким настроением ты откроешь это письмо… но погоди, не вспыхивай, не злись, не рви его, а дочитай до конца. Ведь это письмо с того света. Если ты его читаешь, значит, меня уже нет в живых.

Проклятый канцер взялся пожирать меня с усердием, достойным лучшего применения… Скоро, как я понимаю, пожрет и совсем. Операцию мне сделали, говорят, что пойду на поправку, но чует мое сердце, что меня просто зашили, потому что… потому что медицина, черт ее возьми, бессильна слишком часто. И вот я решил подбить, так сказать, бабки. Смешное выражение, правда? Знаешь, Ночка, мне совсем не так весело, как может показаться по этому письму. Мне невыносимо хреново, а больше всего хреново — от одиночества. Ужасно хотелось бы увидеть сейчас тебя и сына… Зря, конечно, ты когда-то, когда мы разводились, запретила нам с ним видеться и даже от алиментов отказалась. Впрочем, я всегда уважал твою принципиальность, а потому не лез с излияниями отцовских чувств.