– Или кто-то пьет по бочке, обещая долг отда-а-ать. Тут легко поставить точку и кинжалом почеса-а-ать.
Варгал поет негромко, но слышно его чуть ли не четче путающегося в буквах Нири. Голоса сливаются в один, строчки повторяются. Поразительно, но этот нестройный хор звучит по-своему хорошо. Так что думающая отсидеться тихо Кайрис в итоге поет вместе со всеми.
– Мы бродяги, и не важно – пир зовет нас иль война-а-а, ведь останется однажды только песня и струна-а-а.
Слова гремят, будто бы сотрясая воздух, – кажется, даже таверна подскакивает вместе со столом, отрываясь от земли. Они останавливаются, только чтобы промочить глотки, и хмель вновь и вновь бьет в голову, закручивая в веселом вихре. Кайрис не знает, сколько это продолжается. Похоже, в какой-то момент она забывается, но даже там, в темноте, звучат веселые, отчаянные строчки:
– Только песня и струна, только песня и струна.
И Кайрис горланит их, забывая о стеснении. Ей хорошо – и она наконец-то на своем месте.
698 год, Оттепельник, 25
Раньше Кайрис никогда не задумывалась, зачем люди убивают друг друга. Достаточно было знать, зачем это делает она сама. Но стоило начать работать наравне с остальными, как оказалось, что зачастую люди желают своим ближним смерти из-за сущих пустяков. Чтобы не отдавать долг, отомстить за проигрыш в скачках, заново жениться… Виконта заказали из-за рыбы.
Кайрис стоит, скрытая в тени и почти слившаяся с темнотой, и разглядывает неподвижную водную гладь. В этом здании без окон с потолком, уходящим вверх ровным куполом, ужасно душно. Горячий влажный воздух будто бы липнет к коже плотной пленкой. Говорят, виконт потратил порядочное состояние, дабы построить все так, чтоб можно было прогревать бассейн. Впрочем, кроме него и небольшого стула в помещении больше ничего нет. Прямоугольное каменное углубление в полу занимает почти всю поверхность, оставляя только узкие полоски «суши» по краям. Кайрис стоит у одной из стен и вглядывается.
Казалось бы, внутри должно быть темно, но вода источает мягкое сияние, будто бы блуждающее из одного угла в другой. В тишине раздается тихий плеск, и воду на мгновение рассекает огромный ярко-розовый плавник, чтобы вновь уйти на дно. Кайрис отчетливо видит, как там, под водой, неторопливо разворачивается гигантское продолговатое тело, все покрытое сиренево-желтыми полосами. Цвета такие насыщенные, что даже при слабом свете глазам становится больно. Говорят, в Малии все твари такие, так что глубия не исключение.
Рыба делает круг, вновь выныривая – в этот раз над водой показывается голова. Массивные челюсти, пасть, полная тонких иглистых зубов, мутно-белые глаза – малийская тварь похожа на чудище из детских сказок. А еще ее чешуя источает слабый, даже притягательный свет, будто гнилушка. Все-таки у богачей явно непорядок с головой. Только безумец станет тратить кучу денег, чтобы привезти такую тварь с другого конца света.
Дверь тихо скрипит, и Кайрис мгновенно отступает в угол, за одну из колонн, обвитую плавными выпуклыми линиями. Сердце невольно подскакивает и ухает вниз словно в кувырке. Мгновение – и дверь впускает внутрь виконта, а после мягко закрывается за его спиной.
Виконт Зеррас, помедлив, неторопливо шествует к бассейну, подсвечивая себе маслянистым фонарем. Этот человек больше напоминает старое, узловатое дерево: дряхлый, сгорбленный, с копной седых волос. Свет фонаря падает на сморщенное лицо, похожее на запеченное яблоко. Кажется, жизнь едва теплится в виконте – как остывающие угли – и хватит мелочи, чтобы ее задуть. Но старый хрен держится так уже долго, не желая вставать с места хозяина этих земель. Так что его смерть заказали его собственные дети, уже давно видавшие отца в гробу. Ну и рыба эта, конечно: неясно, стала ли она последней каплей или просто под руку подвернулась, но, судя по просьбе гостя, экзотический питомец виконта нервы всем изрядно потрепал.
Старик подходит совсем близко, на расстояние вытянутой руки, и садится на стул. Чуть поерзав, с кряхтением откидывается на спинку и ставит фонарь на пол. Тот мигает, пуская по каменному полу оранжевые отблески. Тварь выныривает, будто чуя близость добычи, и подплывает вплотную к высокому кованному бортику, в который утыкается мордой. Они молча разглядывают друг друга – рыба и человек. По коже невольно бегут мурашки.
– Ну что, красавица моя, скучала? – ломким и надтреснутым голосом, будто сухой лист, спрашивает виконт.
Кайрис невольно вздрагивает в своем углу, но, ясное дело, старик обращается к рыбе. Та щерит острые зубы. Жабры на боку заметно трепещут.
– Ну-ну, дорогая, не надо, – продолжает старик. – Надеюсь, эти лодыри тебя хорошо покормили?
От этого странного разговора становится не по себе. Словно бы подглядываешь за тем, как кто-то рыдает. От происходящего веет одиночеством и ослабевшим разумом. Впрочем, о кормежке… Кайрис бесшумно отлипает от стены и скользит вперед, стараясь не издавать ни звука.
