Очень неохотно Бидвелл вернулся к своему креслу и звучно в него хлопнулся. Он хмуро глядел прямо перед собой, и мысли о мщении еще потрескивали у него в голове, как угольки, вспыхивающие пламенем.
— Что ж, вы должны быть очень собой довольны, — обратился Джонстон к Мэтью. Запрокинув голову, он потянул носом. — Герой дня и все прочее. Я для вас — ступенька к судейской мантии?
Мэтью понял, что Джонстон-манипулятор снова занялся своим делом, старается поставить Мэтью в положение обороняющегося.
— Клад, — сказал он, игнорируя это замечание. — Как вы о нем узнали?
— У меня, кажется, нос сломан.
— Клад. — Мэтью стоял на своем. — Пора перестать играть в игры.
— А, клад! Да, понимаю. — Он закрыл глаза и снова втянул носом кровь. — Скажите, Мэтью, вы когда-нибудь бывали в Ньюгейтской тюрьме?
— Нет.
— Молите Бога, чтобы никогда туда не попасть. — Глаза Джонстона открылись. — Я там пробыл один год, три месяца и двадцать восемь дней, отбывая срок за долги. Там правят заключенные. Есть, разумеется, охранники, но они охраняют прежде всего собственные глотки. Все — должники, воры, пьяницы, сумасшедшие, убийцы, растлители детей и насильники матерей — все свалены в кучу, как животные в яме, и… можете мне поверить… там делаешь то, что нужно, чтобы выжить. А знаете почему?
Он подался вперед, усмехнулся Мэтью, и свежая кровь выступила из ноздрей.
— Потому что никому —
Лиса обернулась к поймавшему ее охотнику, забыв о кровоточащем носе.
— Там сточная канава шла прямо по полу. Мы знали, когда лил дождь, знали, насколько сильный, потому что жижа поднималась до щиколоток. Я видел, как два человека подрались насмерть из-за колоды карт. Драка кончилась, когда один утопил другого в этой неописуемой грязи. Приятный способ кончить жизнь, Мэтью? Утонуть в человеческом говне?
— Есть ли в этой проповеди ответ на мой вопрос, сэр?
— О да! — Джонстон широко усмехнулся окровавленными губами, и глаза его блестели на грани безумия. — Нет слов настолько мерзких, нет фраз настолько грязных, чтобы описать Ньюгейтскую тюрьму, но я хотел ознакомить вас с обстоятельствами, в которых я оказался. Дни были достаточно ужасными… но потом наступали ночи! О радостное благословение тьмы! Я его ощущаю даже сейчас! Слушайте! — шепнул он. — Слышите их? Вот они зашевелились, слышите? Поползли с матрасов, крадутся в ночи — слышите? Вон скрипнула кровать, вон там — и там тоже! О, прислушайтесь — кто-то плачет! Кто-то взывает к Богу… но отвечает всегда Дьявол.
Зверская улыбка Джонстона погасла и исчезла.
— Даже если там так ужасно, — сказал Мэтью, — вы вышли оттуда живым.
— Да? — спросил Джонстон, и вопрос повис в воздухе. Он встал, вздрогнув, когда перенес тяжесть на освобожденное колено, и оперся на трость. — Приходится расплачиваться за эту проклятую удавку, сами видите. Да, я вышел живым из Ньюгейтской тюрьмы, потому что понял: собравшимся там зверям надо предложить другое развлечение, кроме бойни. Я мог им предложить пьесы. Точнее, сцены из пьес. Я играл все роли, на разные голоса и на разных диалектах. Чего не знал, домысливал от себя. Они не замечали различия, до оно и не было им важно. Особенно им нравилась любая сцена, где высмеивали или унижали судейских чиновников, а поскольку в нашем каталоге их не больше щепоти, я стал придумывать сцены и разыгрывать их. Вдруг я оказался очень популярен. Стал знаменитостью среди отбросов.
Джонстон стоял, опираясь на трость обеими руками, и Мэтью сообразил, что он — как требовала его натура — опять оказался в центре внимания публики.
— Я попал в милость к одной очень большой и очень злобной личности, которого у нас называли Мясорубка, поскольку он… гм… с помощью этого прибора избавился от тела жены. Но — подумать только! — он оказался фанатиком рампы. Меня повысили до руководителя представлений, и к тому же я теперь был защищен от угроз.
Как Мэтью и предвидел, Джонстон повернулся так, чтобы видеть всех присутствующих. Скорее даже, чтобы они вполне видели выражение лица актера.
