Церковь сегодня опустела, но лагерь Исхода Иерусалима переполнился перепуганными жителями. У Мэтью мелькнула мысль, что Иерусалиму воистину свалился в руки горшок с золотом. Громовой голос проповедника взлетал и падал, как терзаемое штормом море, и взлетали и падали в унисон с ним горячечные крики и вопли утонувшей в страхе публики.
— Мэтью, что с тобой? — снова спросил лежащий на кровати Вудворд.
— Я просто задумался, — ответил Мэтью. — Подумал, что... хотя солнце ярко светит и небо синее... день сегодня очень пасмурный.
С этими словами он закрыл ставни, которые только минуту назад открыл. Потом он вернулся к стулу у кровати магистрата и сел.
— Что-нибудь... — Вудворд запнулся, потому что голос у него все еще был слаб. Горло снова заметно болело, ныли кости, но он не хотел приставать к Мэтью с этими тревожащими вестями накануне казни. — Что-нибудь случилось? У меня слух, похоже, отказывает, но... кажется, я слышал колеса фургонов... и сильную суматоху.
— Некоторые жители решили уехать из города, — объяснил Мэтью, стараясь говорить небрежно. — Подозреваю, что это как-то связано с сожжением. На улице произошла неприглядная сцена, когда мистер Бидвелл встал посередине, пытаясь их отговорить.
— Ему это удалось?
— Нет, сэр.
— Ах, бедняга. Я ему сочувствую, Мэтью. — Вудворд положил голову на подушку. — Он сделал все, что мог... но Дьявол смог больше.
— Согласен, сэр.
Вудворд повернулся получше посмотреть на своего клерка.
— Я знаю, что мы последнее время... во многом были несогласны. Я сожалею о любых сказанных мною суровых словах.
— Я тоже.
— Я также понимаю... какие у тебя сейчас должны быть чувства. Подавленность и отчаяние. Потому что ты все еще веришь в ее невиновность. Прав ли я?
— Вы правы, сэр.
— И ничем... ничего я не могу сказать или сделать, чтобы тебя переубедить?
Мэтью вымученно улыбнулся:
— А я вас, сэр?
— Нет, — твердо ответил Вудворд. — И я подозреваю, что... мы никогда в этом деле не найдем общий язык. — Он вздохнул, на лице его отразилось страдание. — Ты, конечно, не согласишься... но я призываю тебя отложить в сторону очевидные эмоции и рассмотреть факты, как это сделал я. Свой приговор я вынес... на основании этих фактов, и только фактов.
Мэтью не ответил — смотрел на собственные сложенные руки.
— Никто никогда мне не говорил, — тихо сказал Вудворд, — что быть судьей легко. На самом деле мне было обещано... моим учителем... что это как железный плащ: раз надев его, никогда не снимешь. Оказалось, что это — вдвойне правда. Но... я всегда старался быть справедливым и старался не ошибаться. Что еще я могу сделать?
— Больше ничего, — ответил Мэтью.
— А! Тогда, быть может... мы все-таки еще найдем общий язык. Ты это будешь понимать куда лучше... когда сам наденешь железный плащ.
— Не думаю, что это случится, — прозвучал ответ, который Мэтью даже не успел обдумать.
— Это ты говоришь сейчас... и это в тебе говорят молодость и отчаяние. Твое оскорбленное чувство... правоты и неправоты. Тебе сейчас видна темная сторона луны, Мэтью. Казнь заключенного... никогда не бывает радостным событием, каково бы ни было преступление. — Он закрыл глаза: силы покидали его. — Но какая радость... какая легкость... когда удается найти истину и возвратить свободу невиновному. Одно это... оправдывает железный плащ. Ты это сам увидишь... когда Бог даст.
Легкий стук в дверь объявил о посетителе.
— Кто там? — спросил Мэтью.
Дверь открылась. На пороге стоял доктор Шилдс со своим саквояжем. Мэтью заметил, что со времени убийства Николаса Пейна доктор так и ходил осунувшись, с запавшими глазами — такой, каким нашел его Мэтью тогда в лазарете. Если честно, то Мэтью казалось, будто доктор страдает под собственным железным плащом. Чуть влажное лицо Шилдса стало молочно-бледным, глаза слезились и покраснели под увеличительными стеклами очков.
— Извините за вторжение, — произнес он. — Я принес магистрату дневную дозу.
— Входите, доктор, входите! — Вудворд даже сел в постели, с нетерпением ожидая целительного средства.
Мэтью встал и отошел, чтобы доктор Шилдс мог дать лекарство. Доктор сегодня утром еще раз — как вчера — предупредил, чтобы магистрату не говорили о происходящих в Фаунт-Рояле событиях, на что у Мэтью хватило бы собственного здравого смысла без всяких предупреждений. Доктор согласился с Мэтью, что, хотя магистрат, кажется, и поправляется, лучше будет не напрягать его здоровье разрушительными новостями.
Когда лекарство было проглочено и Вудворд снова улегся ожидать драгоценного сна, Мэтью вышел за доктором Шилдсом в коридор и закрыл дверь.
— Скажите мне, — начал Мэтью осторожно, — ваше честное и профессиональное мнение: когда можно будет увезти магистрата?
