Голос ночной птицы полностью

— Спокойнее, — сказал Вудворд. — Пока что она просто разговаривает. — Он возвысил голос, обращаясь к женщине. — Мадам, я бы сказал, что заявления о таких возможностях не облегчают вашего положения.

— Моего положения? Какое уж тут положение! — Она подняла руки, сдвинула капюшон, и свирепая красота ее лица предстала миру. Черные волосы грязны и перепутаны, желтые глаза горят пламенем. — Оно уже безнадежно! Куда уж дальше?

— Придержи язык! — заорал Грин, но Мэтью показалось, что громкостью он хочет возместить недостаток чего-то другого.

— Ничего, все в порядке. — Магистрат подошел к решетке и всмотрелся в лицо женщины. — В моем суде вы имеете право высказать свое мнение. В пределах разумного, конечно.

— Здесь ничего нет разумного, сплошное безумие! И здесь не суд!

— Здесь суд, потому что таково мое распоряжение. Что же касается безумия, то я здесь, чтобы положить ему конец. Я буду допрашивать свидетелей, обладающих некоторым знанием о ваших действиях, и в ваших же интересах не пытаться превращать этот процесс в клоунаду.

— В клоунаду, — повторила она и снова засмеялась. Но огонь в ее глазах несколько утих от рассудительного тона магистрата. — Почему сразу не приступить к делу и не объявить меня виновной? Повесить, или сжечь, или что там еще. Справедливого суда мне в этом городе не видать.

— Напротив. Я клялся перед законом добиться именно справедливого суда. Мы проводим процесс здесь, поскольку мой клерк был приговорен к трем суткам…

— Вот как? — Ее взгляд остановился на Мэтью. — Вас объявили колдуном?

— Трем суткам тюрьмы, — повторил Вудворд, вставая между клерком и женщиной, — за преступление, которое вас не касается. Если бы я не был заинтересован в справедливом суде над вами, я бы велел запереть вас где-нибудь в другом месте. Но я желаю, чтобы вы присутствовали и слышали обвинения, как повелевает Английский Закон. Это, однако, не значит, — Вудворд поднял палец, подчеркивая важность своих слов, — что вам будет дозволено говорить в процессе допроса. — Ему пришлось остановиться и прочистить воспаленное горло от ощущения ровного и густого потока слизи. Не обойтись без терпкости чая, если он хочет доработать этот день до конца. — Ваше время говорить придет позже, и вам будут предоставлены все необходимые возможности, чтобы опровергать, объяснять или защищать себя иными способами. Если же вы решите пойти по пути нарушения порядка, вы будете связаны и приведены к молчанию кляпом. Если, когда настанет ваше время говорить, вы решите выбрать основой своей защиты молчание, это ваше право. Итак: мы пришли к пониманию?

Она смотрела на него и молчала. Потом последовал вопрос:

— Вы в самом деле магистрат?

— Да, я магистрат.

— Откуда?

— Из Чарльз-Тауна. Но раньше я много лет служил судьей в Лондоне.

— У вас есть опыт процессов над ведьмами?

— Нет, такого опыта у меня нет. Но у меня большой опыт судов по делам об убийстве. — Он едва заметно улыбнулся. — Все известные мне юристы, у которых есть опыт процессов над ведьмами, сейчас либо пишут книги, либо выступают с лекциями.

— Это то, чего вы надеетесь достичь?

— Мадам, я надеюсь найти истину, — ответил Вудворд. — Это моя единственная выгода.

— А где же тогда Бидвелл? Он не присутствует?

— Нет. Я дал ему инструкции не приближаться.

Она склонила голову набок. Глаза ее были все так же прищурены, но Вудворд видел, что эти сведения притушили ее угли.

— Позволите? — Уинстон попытался обратить на себя внимание магистрата. — Я пойду принесу ваш чай. Как я уже сказал, Николас вскоре вернется с мистером Бакнером. Три чашки, вы говорили?

— Три. Для меня, моего клерка и свидетеля… погодите! Пусть будет четыре — еще чашка для мадам Ховарт.

— Тут тюрьма, а не светский раут! — возмутился Грин.

— Сегодня здесь суд, — ответил ему Вудворд. — Мой суд, и я буду его вести так, как сочту нужным. К концу дня он снова станет тюрьмой. Четыре чашки, мистер Уинстон.

Уинстон вышел, не говоря больше ни слова, но Грин продолжал покачивать рыжей гривой и неодобрительно бормотать. Магистрат, более не обращая на него внимания, сел за свой стол. Точно так же Мэтью занял позицию клерка. Он вытащил из ящичка лист бумаги, положил перед собой, встряхнул чернильницу, взбалтывая чернила, и открыл ее. Выбрав перо, он обмакнул кончик и начертил несколько кружков, чтобы почувствовать инструмент. Он по опыту знал, что перья хоть и выглядят одинаково, среди них есть более подходящие для письма и менее подходящие. Это, как он тут же обнаружил, оказалось негодным. Слишком широкий кончик, и расщеплено неровно — чернила сходили с него кляксами и каплями, но не ровным течением. Мэтью сломал его пополам и бросил на пол, потом выбрал другое перо. Это было получше: кончик обточен аккуратнее, чернила текли достаточно хорошо, но оно само было настолько кривое, что руку сведет еще на первом часу работы.