Теолрину и Джейл удалось выбраться из Твердыни Ковена живыми — пусть и заплатив за это огромную цену. Однако никто из них не знает, что делать дальше: инквизиция дышит им в спину, а сила красного осколка не торопится проявлять себя. Их единственный вариант — повышать ставки и надеяться, что удача хотя бы ненадолго повернется к ним лицом. А в это время брошенный на произвол судьбы Клэйв почти что смирился со своей участью приговоренного к смертной казни, совершенно не догадываясь, что у Магистра Ковена уже есть на него определенные планы.
Купаясь в золотисто-оранжевых лучах светильников, дым от расставленных на столе курильниц сонно поднимался кверху кружащимися витками и, тревожно замирая, рассеивался над столом переливающейся туманной пеленой. Эта пелена, словно живое существо, то замирала, будто прислушиваясь к чему-то, то начинала колыхаться, словно от сквозняка, и скользить над столом, задевая своими дымчатыми щупальцами наполненные кроваво-красным вином бокалы и резные серебряные тарелки, полные еды, к которой пока что никто не спешил притрагиваться.
В дальнем конце стола, едва видимый сквозь золотистую дымку, сидел приглашенный менестрель.
Его лицо скрывал глубокий капюшон, и люди, собравшиеся его послушать, могли, хорошенько прищурившись, разглядеть лишь крючковатые пальцы, обвившие видавшую виды лютню за гриф. Пальцы правой руки менестреля плавно скользили над инструментом и, казалось бы, вовсе не касались струн — однако те каждый раз отзывались берущими за душу звуками: то нежными, как касание перины ранним утром, то пронзительными, как крик матери, потерявшей единственного ребенка, то тревожными, как рокот приближающегося стеклянного ливня.
Принцесса Тирэн глядела на происходящее глазами, полными ребячьего, искреннего восторга. Ей пришлось долго и настойчиво уговаривать отца, чтобы он разрешил ей послушать прославленного менестреля. Конечно, тот был против: говорил, что она еще слишком маленькая, что ничего не поймет... Однако Тирэн упорно стояла на своем, утверждая, что шесть лет уже большой возраст, — а под конец спора и вовсе привела отцу неоспоримый аргумент в виде хлынувшего из ее глаз потока слез и жалобных всхлипываний. Само собой, отцу пришлось смириться, поэтому сейчас Тирэн сидела на мягкой кушетке справа от кресел и трона, на которых восседали члены ее семьи. Ближе всего к ней сидел Кильвин, ее старший брат, худощавый и бледный, как накрывшая стол скатерть. Потом шло кресло сестры ее отца, герцогини Вал Меендор, в котором та сидела, вольготно развалившись и закинув ногу на ногу. Следующим шел отцовский трон: король Мрэйгар восседал в нем, держа жилистые руки на позолоченных подлокотниках и глядя на гостя с толикой надменного презрения. Наконец, на креслах слева от ее отца сидела королева Лиэн, ее мать, и, дальше всех от Тирэн, юный герцог Кемейран, сын герцогини Вал Меендор. По периметру зала, вдоль громадных витражных окон, несли службу отцовские гвардейцы: суровые мужчины в темно-зеленых блестящих доспехах с опущенными забралами, треугольными щитами и сверкающими мечами, что своим грозным видом вполне могли составить конкуренцию даже легендарным Стеклянным Рыцарям.
Тирэн отвернулась от ближайшего к ней гвардейца и, чуть приподнявшись на кушетке, бросила взгляд поверх стола. Менестрель вновь коснулся струн, и зависшая над столом дымка — Тирэн готова была поклясться — закружилась, словно водоворот. А затем, уносясь к сводчатому потолку зала, к пению струн присоединился голос менестреля, тихий, но при этом словно проникающий в самое сердце.
Тирэн изумленно проморгалась, едва не вскрикнув. Ей казалось, что она видит в игре дыма и света золотистые бутоны — почти такие же, как в примыкающих к замку садах. Она собралась было потянуться к ним рукой, но пелена подернулась, и цветы исчезли, словно их никогда и не было.
Глаза Тирэн расширились, когда она поняла, что дымка колышется в такт мелодии, что становилась все тревожнее и пронзительнее. Голос менестреля начал звучать с надрывом.
