Связанные с похоронами расходы, содержание огромного поместья в Йоркшире, образование Кима и Франчески, поддержание достойного их происхождения уклада жизни — все это постепенно уменьшало и без того скудные денежные ресурсы семьи. Однако, испытывая большие денежные затруднения, Дейвид Каннингхэм оставался крупным землевладельцем. Он владел огромными угодьями плодородных сельскохозяйственных земель, лесами и парковыми зонами в Йоркшире. Смехотворность ситуации усугублялась тем, что он при самом большом желании не мог продать ни акра из принадлежавших ему земель, равно как и другой собственности семьи — замка Лэнгли, жилых и подсобных строений фермы, дорогостоящей старинной мебели, георгианского серебра и великолепной коллекции картин, многие из которых были созданы великими английскими художниками. Хотя в коллекции Лэнгли были пасторальные пейзажи Констебля и Тернера (этот непревзойденный мастер акварели был представлен также несколькими морскими пейзажами), она была знаменита, прежде всего, великолепными работами таких прославленных и неподражаемых портретистов, как сэр Питер Лейли, сэр Джошуа Рейнолдс, Томас Гейнсборо и Джордж Ромни. Это были портреты в полный рост и в натуральную величину представителей династии Лэнгли, мастерски передававшие утонченность и элегантность изображенных на них людей. Однако условия наследования коллекции Лэнгли, земли и других видов собственности исключали возможность их продажи. Хотя в любом случае граф, от рождения наделенный осторожностью и связанный данным отцу обещанием, никогда не позволил бы себе разорять родовое гнездо. Он хотел сохранить собственность семьи для новых поколений Каннингхэмов.
И поэтому в Киме и Франческе с самого раннего возраста воспитывалось понимание того, как велика их личная ответственность за высокое имя семьи и наследие предков. Весь уклад их жизни был продиктован необходимостью экономии во всем и на всем. Слово «бережливость» стало символом их юности, а умение создавать видимость полного благополучия при почти нищенском бюджете так вошло в их плоть и кровь, что стало второй натурой.
Главной задачей было поддержание в приличном состоянии поместья в Йоркшире, родового замка и фермы. На это уходили почти все деньги. Все остальные траты не поощрялись. Совершенно непозволительной роскошью граф считал ремонт дома на Честерфилд-стрит, невзирая на разумные доводы Франчески. К 1955 году он был в таком плачевном состоянии, что почти не подлежал ремонту.
В начале января этого года, за три месяца до дня рождения Кима (ему исполнялся двадцать один год), отец объявил, что намерен устроить в марте большой званый ужин по этому поводу в замке Лэнгли. Он объяснил также, что намерен вести в этом знаменательном и важном в жизни семьи году, когда его единственный сын и наследник достигает совершеннолетия, гораздо более насыщенную, чем обычно, светскую жизнь в Лондоне. Словом, граф недвусмысленно дал понять, что собирается ввести Кима в светское общество Лондона со всеми подобающими его происхождению церемониями. Планы отца в отношении Кима никак не вязались с плачевным видом их лондонского дома, и Франческа начала новую бурную кампанию за его спасение. К ее удивлению, граф остался совершенно равнодушен к ее просьбам. Рассерженная Франческа без обиняков заявила отцу, что это несправедливо по отношению к Киму, на что он лишь пожал плечами и заявил со своей обычной твердостью, что мнение дочери по вопросу ремонта дома его не интересует и он запрещает ей когда-либо возвращаться к этой теме. Именно тогда Франческа решила взять это дело в свои руки, невзирая на позицию отца и его возможную реакцию на ее поступок.
По наследству от матери Франческе досталось кольцо с бриллиантом, которое передавалось в их семье из поколения в поколение. В течение многих лет оно лежало в сейфе в лондонском банке вместе с другими драгоценностями и диадемой с бриллиантами семнадцатого века, украшавшей головку очередной графини Лэнгли во время особо важных приемов в Вестминстерском аббатстве. Франческа отнесла кольцо ювелиру, который тут же предложил за него тысячу фунтов. Франческа рассчитывала на большую сумму, но, поскольку у ювелира была безупречная репутация, она без колебаний приняла его предложение.
Узнав о решительном и беспрецедентном поступке своей восемнадцатилетней дочери, граф был возмущен до глубины души, как, впрочем, она и ожидала. Однако кольцо принадлежало Франческе лично, а не являлось частью неприкосновенного наследства Лэнгли, поэтому он мог лишь высказаться по этому поводу. Наконец убедительные доводы дочери и ее последовательность в достижении своей цели несколько смягчили сердце графа. Франческа понимала, что ее дерзкий поступок заставил отца усомниться в том, насколько велик его авторитет в ее глазах, и у нее хватило проницательности и такта обратиться к графу с просьбой разрешить потратить вырученные деньги на ремонт дома, являвшегося его собственностью.