Я закрыл глаза и лежал, надеясь, что всё это пройдёт. Если бы хоть кто-нибудь был рядом. Наконец я забылся.
Я опять увидел тот сон, где меня приговаривают к смерти. И вот я уже лечу в пропасть и слышу отчаянный, далёкий голос матери: она зовет меня тем именем, которым звала в детстве… Я знаю, что должен проснуться, но лечу до конца и ударяюсь лицом в камни, и протяжный вопль застревает в моём горле.
Мне кажется, что я кричу, но я просыпаюсь, и крик мой беззвучен, только горло напряжено. Я лежу лицом в подушку. Я переворачиваюсь и смотрю вправо. На соседней кровати кто-то лежит.
Я приподнимаюсь. Лежит человек с синим ввалившимся лицом, с грязными волосами, в грязной одежде. На шее, под ухом, запеклась кровь.
Это мертвец.
Я падаю на подушку и не могу шевельнуться. Потом с трудом поворачиваюсь влево.
Вновь голубые вспышки на двери.
Глаза мои утомлены, а душу сверлит видение трупа на кровати справа.
С трепетом я поворачиваюсь к нему – но трупа уже нет. А может, и не было, а я просто растревожил одеяло на соседней кровати, и оно свернулось в кучу, напоминающую человека?
С томительным предчувствием я кладу руку на это одеяло, и радость приходит – под ним ничего нет. Вновь погружаюсь в сон.
Иду в темноте, и навстречу бежит огромная чёрная собака.
Она прыгает на меня и рвёт моё лицо, жестоко и долго. И вот я уже без глаз. Я слеп, ничего не вижу. Глаза – самое дорогое.
Меня гнетёт сознание, что это уже навсегда, глаз не вернёшь.
До конца жизни в кромешной, чёрной тьме.
Вопль безысходности сотрясает меня, и я просыпаюсь и удивляюсь, что крик мой беззвучен. И я вижу! Уже светает.
В нос ударяет острый, неприятный ночной запах табака.
За столом, спиной ко мне, сидит человек и курит.
Дверь заперта, за запертым окном – туман и ничего больше, зарницы кончились.
Откуда мог взяться этот человек?
И мой крик обретает звук.
Человек оборачивается на этот звук.
Он внимательно и строго смотрит на меня чёрными зрачками из ослепительных белков.
Печально его открытое, мужественное лицо, – немного обветренное, бледное, обрамлённое аккуратной чёрной причёской.
На спинке стула висит светлый дождевик.
У меня нет дождевика.
Я узнаю этого человека.
С ним я встретился вечером в этом городе.
Он удивлённо смотрит на меня, потом отворачивается, гасит сигарету и сидит, наклонившись над столом.
Я поворачиваюсь к двери, и меня обволакивает сон.
Больше снов я не видел и проснулся от шумной возни в коридоре. Там, стуча ногами и громко переговариваясь, ходила молодёжь – должно быть, спортсмены.
Я умылся, оделся. Ночные страхи показались пустяковыми.
Взгляд мой упал на стеклянную пепельницу. Она стояла на столе, где я её оставил.
Но я помнил, что накрывал её газетой. Теперь газета лежала в стороне.
На чисто вымытом стеклянном дне пепельницы я увидел небольшую кучку пепла и наполовину выкуренную сигарету.
Я всегда докуриваю сигареты почти до фильтра.
…Холодея от страха, я отпер дверь в коридор, чтобы лучше слышать голоса и шаги.
Трясущимися руками я донёс пепельницу до туалета, высыпал её содержимое в корзину для мусора и вновь всполоснул её.
Я спустился в буфет – в подвал. Съел тарелку серого жареного гороха с салом, кружок яичницы, запил всё кефиром.
Вокруг меня были люди, весёлая болтовня, тревоги мои рассеялись, и я решил остаться в городке до вечера, изучить его, раз уже попал сюда.
С этой мыслью я пошёл на автовокзал.
Густой утренний туман холодил кости, асфальт был мокрый, но без луж. Стоял характерный для сырого города запах гари.
Я купил билет на последний рейс в Смилтене, вышел из автовокзала и вошёл в стеклянное строение рядом – в буфет.
Было восемь часов утра, и в буфете толпился народ, пил пиво «Сенчу», заедая горячей копчёной колбасой, жир которой, расплавленный в кипятке, тут же застывал, уменьшая съедобность колбасы.
Недавний завтрак не набил моего желудка, и я заказал пива с колбасой.
– Семдесмит пьектс, – сказала высокая накрашенная буфетчица, и я понёс две откупоренные бутылки и тарелку с дымящейся колбасой к мраморному столику в углу.
За столиком никого не было. Я выпил бутылку пива. Холодная дрожь заставила меня обернуться.
В другом углу по той же стене стоял высокий худой человек в дождевике.
Аккуратная чёрная причёска обрамляла его бледное, узкое, открытое мужественное лицо, немного обветренное.
Чёрные глаза из ослепительных белков сверлили моё лицо.
Кусок застывшей колбасы выпал из моей руки и покатился под столиками, по мокрому каменному полу.
Человек стоял за столиком и смотрел на меня. Перед ним не было пива и еды, он просто смотрел.
Я торопливо зашагал к выходу; поскользнулся на мокром полу, но удержался, схватившись За ручку двери, и она со скрипом захлопнулась.
Я с трудом открыл её, глотнул сырой туманный воздух и, задыхаясь, побежал по улице Гагарина, к гостинице.
Промчался по пустынной, голой площади с одиноким памятником посредине.
Запыхался и уже медленными шагами вошёл в гостиницу, прошёл мимо снующих длинноволосых высоких спортсменов и спортсменок в тренировочных костюмах, поднялся на второй этаж, открыл ключом дверь в номер.
