«Значит, наш Царь был более православным, чем Синод», — тихо произнесла Марта, не как вопрос, а как утверждение.
«Ничего подобного! — возмутился Альфред. — Это называется не «более православным», а «прекращение богословской дискуссии в порядке административного произвола»!»
«Вот и выскажите своё возмущение моему царственному зятю, Павел Николаевич, — ответила Лиза, слегка улыбаясь. — И ему задайте все ваши вопросы о том, зачем он подписал свой указ».
«Я бы и задал, только где мы его найдём! — немедленно ответил Альфред. — Скажите пожалуйста, Альберта, долго ли…»
Не успел, однако, Штейнбреннер закончить свою мысль, а староста группы опротестовать обращение к ней по имени Альберта, как дверь класса открылась. На пороге, конечно же, стоял Алёша.
Все так и накинулись на нашего «Цесаревича» с разными вопросами, но громче всех прозвучала Ада:
«Алексей! Будьте любезны объяснить нам, почему вы отказываетесь от роли и подводите группу!»
Ради вящей торжественности староста даже перешла на «вы».
Не отвечая ей, Алёша прошёл к первой парте и занял свободное место рядом со мной.
«Я вас искал по всему корпусу, — пробормотал он, ни к кому не обращаясь. — Даже на кафедру отечественной по дурости зашёл, и столкнулся там с Владимир-Викторычем, который меня стал пытать о том, куда это мы исчезли. «Почему вы отказываетесь!» Потому, Ада, что это высшая степень бесстыдства — быть тем, кем не имеешь быть никакого морального права! Я ведь уже сказал Андрей-Михалычу, что готов исполнить любую другую роль. Любую! Хоть Ульянова-Ленина, хоть Нахамкиса-Стеклова, хоть Фёдора Раскольникова, хоть этого вашего Ка… Каляева. Одного поля ягоды…»
— Разве Раскольникова звали не Родионом? — прервал на этом месте автор рассказчика.
— Речь идёт об одном большевике, который в годы революции взял себе этот звучно-кровавый псевдоним, — пояснил Андрей Михайлович. — Его настоящей фамилией было Ильин.
— Извините! — покаялся я.
— Не на чем… Но продолжу.
«Надо было его короновать, — прокомментировал «отречение» Герш. — Вы пренебрегаете значением ритуала, друзья мои! Короновали бы, и он уже не смог бы отказаться, совесть бы не позволила».
«Может быть, — ответил Алёша вполне серьёзно на эту наполовину юмористическую мысль. — Сейчас-то что толку говорить о том, что вы не сделали?»
«Итак, у нас нет царя, — подвела итог староста группы. — Грустно, ребята!»
«Может быть, именно теперь и стóит подумать про замену Государя на Александру Фёдоровну?» — заикнулся я. И здесь случилось несколько неожиданное.
Группа после окончания доклада давно уже как-то сгрудилась в первой половине класса, но Лиза продолжала скромно сидеть на своём месте лектора. В этот миг она встала, прошла несколько шагов и остановилась прямо перед моей партой, глядя мне в глаза.
«Ники! — произнесла она негромко, но очень отчётливо, в полной тишине. — Надо принимать престол. Неужели ты оставишь свой народ без Государя?»
— Прямо «Ники» и на «ты»? — ахнул автор.
— Да, уверяю вас! — подтвердил Могилёв. — Скажи она что-то вроде: «Андрей Михайлович, группа предлагает вам…», я бы ещё сто раз подумал. Но против этого «Ники, неужели ты оставишь свой народ?..» не было никакой физической возможности возражать. Меня, должен признаться, посетил мгновенный ужас. Вот какой: знает ли Лиза о моём невинном письме Марте, подписанном семейным именем последнего Монарха? Насколько, кстати, невинно это письмо? Я ведь его писал явно не от себя, а беспристрастной рукой историка. Выходило теперь, что от себя?
Тэд первый почувствовал нерв момента и, забравшись на стул с ногами, закричал:
«Православные! Волим царём болярина Могилёва, Андрей-свет-Михалыча! Волим!»
Группа весело ответила разноголосым ропотом: «Волим!», «Даёшь!», «Болярина на царство!», «Ура!» и пр. Безусловно, это было только игрой, но их забавляла мысль о том, что педагог присоединяется к этой игре, становясь их коллегой по работе в полном смысле слова, принимая на себя ту же ношу, что и все, окончательно делаясь частью коллектива. Я встал со своего места, чтобы протестовать — но понял, что протестовать, идя против общего настроения, у меня нет никакой возможности. Приложив правую руку к сердцу, я поклонился группе поясным поклоном, примерно таким, каким цари могли приветствовать московский люд с Красного крыльца Грановитой палаты. Группа встретила этот поклон аплодисментами и весёлыми возгласами одобрения.
— Тут же появился, уже не помню, по чьей инициативе, некий рабочий комитет из Ивана Сухарева, Бориса Герша и Тэда Гагарина, который стал обсуждать детали предстоящей «коронации». Именно Тэд предложил провести её в форме сценического эксперимента, а Борис так и вцепился в эту идею. Штейнбреннер тоже примкнул к обсуждению, но в качестве оппозиции, той пресловутой Бабы-Яги, которая всегда против.
