— Между тем, — продолжил мой собеседник, — перерыв как-то сам собой завершился, верней, перетёк в обсуждение лекции. «Стартовой искрой» этого обсуждения стала — вы не поверите — Лина! Пара слов к её внешности, потому что не знаю, доведётся ли сказать их после. Лина была сильной, энергичной девчонкой с высокими монгольскими скулами, если и красивой, то слегка вызывающей красотой, которую она подчёркивала несколько вульгарным или, как минимум, на грани вульгарности макияжем. Настоящего цвета её волос не знаю, так как своё светлое каре с ровной чёлкой она в том году красила в «платиновый блонд». Носила она джинсы в сочетании со свитером или клетчатой рубашкой. Могла, впрочем, прийти и в мини-юбке, и в блузке с откровенным вырезом. Что ж, молодые учёные бывают и такими… где-нибудь в Америке, пожалуй: для нашей страны слишком уж провокативно. Но обнаруживать в этом всём изъян вкуса вовсе не собираюсь: юной девушке найти себя сложно, наконец, за весь этот облик в духе «Не трожьте меня, я сама кого угодно трону!» надо было не её винить, а тех, кто её надоумил демонстрировать всем и каждому такой облик — если уж, конечно, непременно искать виноватых, чего совсем не требуется. Так вот, уже целую минуту Лина возмущалась чем-то вполголоса, а её ближайшие соседи над ней только подсмеивались, и тогда её возмущение выплеснулось на всё семинарское пространство.
«Кто вообще сказал этому очкастому, что он может, значит, спуститься к нам как фуй-с-горы-Худзияма и всех нас поучать, что нам делать?! Гигант мысли, мля! Отец русской демократии! Киса Воробьянинов, вот он кто, а не отец русской демократии! Есть в вашем Милюкове, точно, что-то нордическое: похож на хрен моржовый!»
Рутлегер, склонившись ко мне, попросил объяснить, кто такой Киса Воробьянинов, и я удовлетворил его любопытство, обрадовавшись тому, что ему не нужно растолковывать другие красочные «культурные референции».
«Как я ни сочувствую твоему негодованию и даже ни разделяю его, — улыбаясь, заметил Борис, — всё же расовые симпатии и антипатии в таком деле — не самая хорошая опора…»
«Да при чём здесь расовые симпатии?! — взвилась Лина. — Пидорасовые! Тут, что, никто не видит, что ваш Павел-Киса-Николаевич объелся груш? Умничать надо было меньше!»
«Колоссально абсурдный подход: ставить политическому деятелю в вину его интеллект! — парировал Альфред, который, оказывается, тоже прислушивался. — И это при том, что большинство политиков в России грешили и продолжают грешить отсутствием фундаментальных теоретических знаний тех вопросов, которыми занимаются!»
«Милюков не политический деятель, а думский говорун», — холодно обронила моя аспирантка.
«Знаете, это предвзятое мнение! — тут же обратился к ней Штейнбреннер. — Диктуемое, возможно, оптикой вашей собственной роли. А провести границу между политиком и парламентским оратором…»
«Не совсем предвзятое, — вступил, перебивая его, в беседу Кошт, — и Лина-Акулина — ну-ну, не сверкай так на меня своими роскошными глазищами! — Лина, говорю, не так уж неправа. Кажется, я сам тогда, в эмиграции, говорил, что если бы люди были похожи на шахматные фигуры, то Пал-Николаич оказался бы лучшим политиком и стратегом из возможных. Маленькая закавыка в том, что люди не похожи на шахматы: они едят, испражняются, любят и ненавидят друг друга, молятся Богу или чёрту, в общем, не живут по правилам алгебры. Фредя, наверное, этим тоже огорчён. Да, Фёдор?»
«Кого этот молодой человек называет Фёдором? — снова склонился ко мне лектор Немецкой службы академических обменов. — И когда он был в эмиграции?» Я пояснил, как сумел, долгую цепочку превращения Альфреда в Фёдора. Немец только пожал плечами: он находил это превращение совершенно иррациональным и полностью противолингвистическим. Мысль о том, что Марк отождествился со своим персонажем, умершим восемьдесят с чем-то лет назад в Париже, и именно поэтому вспоминает про «свою» эмиграцию, немцу тоже, как говорится, «не зашла».
«Мы, однако, не выяснили, перемудрил он или нет, — заметила Ада с женско-организаторским прагматизмом. — Что толку просто чесать языки? Альфред подготовил не только самый большой с начала работы авторский материал — спасибо! — но и обозначил вам три «белых пятна», их можно исследовать. Сомневаюсь, правда, в полезности дополнительных докладов, потому что не вижу желающих их делать…»
«А я сомневаюсь в эффективности сценических экспериментов! — откликнулся Штейнбреннер. — Но некоторую пользу, как уже говорил раньше, я за ними признаю. Поэтому при наличии времени…»
