– Но он писал…
– А что из этого вышло? Ничего! Если бы не его отец, твой прадед, – не знаю, как бы мы жили. Твой дед брюки себе купить не мог, донашивал отцовские.
– Но он что-то делал? К чему-то стремился…
– Этого мало. Да, что-то писал, читал книги, размышлял. Средств к существованию это не приносило.
– А все-таки что именно он писал?
– Не знаю. Я в семнадцать лет ушел из дому. Пробивался сам. Кстати, пробиваться было не так просто, ты учти. Твой дед, как ты знаешь, был служащим, а следовательно, мое происхождение было не идеальным. В те годы на это обращали внимание.
– Ты помнишь какой-нибудь эпизод? Я хочу его увидеть живым.
– Он был очень добрым человеком. Все мог раздать, кроме своих книг. Говорил очень тихо, все время как бы сомневаясь. Была у него такая интонация. Я, помню, только раз видел его вне себя, да и то, конечно, не в гневе. На гнев он вряд ли был способен. В крайней растерянности. Твоя бабка была в молодости решительной женщиной, с некоторой долей авантюризма. Однажды она уехала с каким-то офицером на прогулку по побережью. Небольшое путешествие, внешне вполне благопристойное, поскольку он был другом семьи… Я помню, отец пришел домой, взял на руки мою младшую сестру, твою тетку, стало быть, и ходил взад и вперед по комнате, что-то бормоча. Кажется, даже слезы помню… Не знаю. А потом вдруг улыбнулся, сел и стал рассказывать про пиратов. Он мог часами о них рассказывать.
…И все-таки ничего? Бессмысленно?.. Я словно записался адвокатом к своему деду. Я хотел оправдать его перед собою, хотя и не знал, нуждается ли он в такой защите.
На последних страницах тетради я прочитал стихотворение Фета:
«Без явного следа…» Но ведь это не значит, что вовсе без следа! Может быть, тайный след дедовой жизни – это…
Еще была у него такая запись, которую я вначале не понял: «Знаю, что не успею и не смогу сделать того, что хотел. Бог меня простит. Успею ли я наметить путь?..»
Мысли передаются через поколение. Связь напоминает штриховую линию: штрих, пропуск, штрих, пропуск… Вот так:
След жизни – это даже не тетрадка, я понял, это необъяснимый и почти случайный факт ее сохранности и того, что она дошла до адресата.
Может быть, мой внук… Нет, наверное, не сын. Наверное, внук… Сын мог бы сохранить явный след жизни, продолжая и не отрекаясь. Внуку дано сохранить лишь тайный.
Это объявление я услышал в вагоне пригородного электропоезда. За окном летел куда-то вбок мокрый зимний лес, а машинист перечислял по радио, какие специальности требуются управлению железной дороги. Относительная влажность была сто процентов. Ни одной из перечисляемых специальностей я не владел, что почему-то вызывало грусть. Последним в этом списке утраченных возможностей значился стрелочник. «Одиноким стрелочникам предоставляется общежитие», – сказал репродуктор и умолк.
Я всегда был одиноким, но никогда – одиноким стрелочником. Нельзя сказать, что мне нравилось быть одиноким, да и профессия стрелочника не слишком привлекала меня. Но в сочетании слов «одинокий стрелочник» была какая-то необъяснимая прелесть, что-то настолько беспросветное и неуютное, бесправное и жалостное, что я немедленно вышел из электрички и отправился искать управление железной дороги.
Кажется, там подумали, что мне требуется общежитие. Человек в черном кителе с оловянными пуговицами долго рассматривал мое заявление на свет, ища намек на общежитие и пропуская самые главные слова об одиночестве стрелочника. Ему не приходило в голову, что в общежитии сама идея одиночества теряет всякий смысл.
– Хотите быть стрелочником? – наконец спросил он и задрал голову так, что его ноздри уставились на меня, точно дула двустволки.
– Одиноким стрелочником, – поправил я.
– Да, именно одиноким стрелочникам мы предоставляем общежитие, – с удовольствием выговорил он.
– Я не прошу этой привилегии, – сказал я.
Должно быть, я вел себя неправильно или говорил не те слова, потому что железнодорожник заерзал на своем кресле, а в глазах его на секунду мелькнул испуг.
– Вы отказываетесь от общежития? – спросил он задумчиво и вдруг снова вскинул голову и прокричал: – Или как?
– Послушайте, – сказал я ему. – Дайте мне какую-нибудь стрелку. Я постараюсь быть полезен… А мое одиночество не может иметь для вас принципиального значения.
– Нет стрелок! Нет ни одной стрелки! – закричал он, как можно дальше отодвигая от себя мое заявление. – Ради Бога, заберите ваше заявление… Я вас прошу! Масса других специальностей, курсы, стипендии, повышение без отрыва…