Порой он удивлялся наивности Иры, которая все еще верила, что однажды он разбогатеет и отвезет ее в менее зловонное место. Словно издеваясь над его финансовым положением, в выцветшем полуденном небе прожужжал кукурузник, оставляя после себя шлейф тумана. Сизый газ плавно опускался на камыши. В метре от курортников травили комаров, но результат от травли был нулевым, и поэтому Леша решил, что самолет с отравой послан лишь для того, чтобы создать очередные неудобства и напомнить о ветре в карманах.
Он бросил стакан на груду мусора. Из-за бака появилась толстая чайка. Чайка посмотрела сперва на человека, потом на его приношения. Не удовлетворилась пластиковой подачкой и злобно, как показалось Леше, вскрикнула. Он пошел назад, к зонту, остро ощущая черный птичий глаз, свербящий спину. Мстительный черный глаз.
– Может, пойдем домой? – предложил он, скользнув в тень возле жены. Имелась в виду душная каморка с лохмотьями марлевой сетки на грязных окнах, которую они арендовали у жизнерадостной еврейской семьи.
– Нет, – буркнула Ира, вероятно прокрутив в голове расстояние между съемным жильем и пляжем, – лучше пересидим жару. Сейчас пиво принесут.
Но, оглянувшись, оба засомневались, что хотя бы один крикун, катящий нагруженный товаром велосипед, доберется в такое время до их горячей точки. Из местных здесь были лишь чайки, прочесывающие территорию чуть поодаль.
Леша открыл томик русского философа Розанова. Ира уткнулась в книжку некой Алены Водонаевой. Не одолев и одного предложения, она спросила:
– Интересно?
– Нормально.
– Ясно.
Она посмотрела на волны, зевнула и сняла лифчик.
Он удивленно посмотрел на ее маленькие белые груди.
– Ты что, люди увидят.
– Нет же никого, – безразлично бросила она, растягиваясь на полотенце.
Он вернулся к чтению. Через минуту Ира, которая не умела лежать спокойно и, как он, развлекать себя мыслями, погладила мужа по бедру и неловко ухватила за вялый холмик в его трусах.
– Ну, – недовольно сказал он.
– Так нет же никого. Романтика.
Она попыталась состроить томную гримасу. За холмом прорычал кукурузник, и всякие надежды на эрекцию покинули Лешу. Он убрал руку жены и сказал:
– Надеюсь, это безопасно.
– Ты брюзга и циник.
– Ты не знаешь, что такое циник.
– Знаю!
– Ну?
Она недовольно сморщилась и перевернулась на бок. В нескольких метрах от зонта чайка подхватила пакет с креветочными панцирями, пробила клювом целлофан и стала выбирать содержимое.
«Сколько она так пролежит?» – подумал Леша, имея в виду супругу. Иры не хватило и на полминуты. Встав, она поправила кепку и вышла в солнечный свет.
– Перегреешься, – заметил он.
– Ну и хрен с ним, – сказала она.
Он подумал, что море неизменно красивое даже в таких Богом забытых городках, что любовь в романах не похожа на любовь в жизни и что есть вещи, насчет которых Василий Розанов серьезно ошибался. Посмотрев на супругу, он обнаружил ее ковыряющейся в чьем-то мусоре.
– Проголодалась? – сострил он.
– Хочу покормить чаек, – ответила Ира, вытаскивая из песка кукурузный початок. В полуденном воздухе стройное женское тело казалось подтаявшим миражом, и лишь голубые трусики удерживали его в фокусе. Крупногабаритная птица с хищным клокотанием побежала к Ире, а Леша вернулся к чтению.
Мысли Розанова тяжело входили в его голову, и он думал, что читать было бы легче, если бы Ира умела кормить птиц молча. Но она предпочитала глупо повизгивать и через каждые двадцать секунд призывать его в свидетели, будто он никогда не видел, как эти падальщики клюют кукурузу.
– Ну, смотри же, смотри! – кричала она.
Он говорил: «Угу», – и еще ниже клонился к книге.
– Она подошла так близко, смотри!
– Я счастлив, – угрюмо молвил он, впечатывая нос в теплые от солнца страницы.
Когда она завизжала, он высунул голову из тени и нервно поинтересовался:
– Ты не могла бы?..
Вопрос потонул в полуденной печке.
Ира бежала к зонтику, прихрамывая, на ее лице застыла маска удивления и страха. Фиксируя краем глаза некий серый комок, будто футбольный мяч, отскакивающий от ее ног, он подумал:
«И почему раньше я считал ее красивой?»
Ира бросилась на свое полотенце и прижалась к нему горячим бедром. Он почувствовал что-то мокрое и скользкое, вытекающее из супруги.
– Что такое? – спросил он и наконец увидел уродливую рану на Ириной ступне. Между большим и указательным пальцем (какая глупость назвать палец ноги – указательным, подумал он) зияла небольшая, но глубокая рана. Такая глубокая, что Лешу затошнило, и он поспешил отвернуться со словами:
– Ты на что-то наступила, дорогуша! – Он всегда говорил «дорогуша», когда сердился или отчитывал жену.
– Чайка! – выпалила Ира, мелко дрожа и вращая глазами, такими голубыми на загорелом лице. – Меня укусила сраная чайка!
Отмечая вульгарность ее лексикона, он укоризненно проговорил:
– Чайки не кусают людей. Ты на что-то наступила.
