За поворотом спиной к ней стоит старуха. Спутанные седые космы, серая ночнушка и такие же серые босые ноги, торчащие из-под подола.
Пальцы яростно скребут стену. Обломанные ногти крошатся, цепляя шероховатую поверхность. Планируют вниз клочки бумаги.
– Что ты тут делаешь? – говорит Юки, но тут же понимает, что эта безумная ведьма вовсе не ее бабуля. Просто похожа. Они, выжившие из ума, все похожи. Люди-обрывки.
Старуха отрывает кусок объявления (это мое объявление, думает Юки отстраненно, как во сне) и подносит к лицу. Чавкает.
Жрет.
– Эй. Эй, вы что делаете! – окликает Юки, в то время как внутренний голос нашептывает ей: «Киселева, тебе что, делать нечего? Тебе что, больше всех надо?»
Старуха замирает. Такие знакомые движения…
– Бабушка, вам помочь? Вы потерялись?
«Киселева, кончай дурить!»
– Может, вас отвести домой? Вы с какого дома, бабушка?
Захихикав, старуха вдруг торопливо срывается с места и, прытко семеня тощими ножками, исчезает за поворотом.
Почти сразу Юки слышит уже знакомый звук рвущейся бумаги и чавканье. Она идет на этот шум, возвращаясь вдоль забора обратно к входу в проулок. Краем глаза замечает в море усеивающих бетон листков объявление о пропаже котенка.
В густой тени, отбрасываемой выгоревшим недостроем, тонут чавканье и прочие звуки. Юки осторожно поворачивает за угол и останавливается.
Никого. Землю устилают обрывки объявлений – десятки обрывков, целая горка. Нагнувшись, Юки подбирает мятую и чуть влажную по краям бумагу, подносит к глазам, чтобы присмотреться повнимательнее.
Это вовсе не объявление. Это – кусок рисунка из ее альбома. Самый уголок, с подписью автора – «Ю. Ки», то есть «Юлия Киселева».
Костлявые старушечьи пальцы вонзаются в шею Юки, хватают за плечи, лезут под ребра, вырывая из легких воздух вместе со слабым вскриком. Ее разворачивают, тащат к ограждению и наверх, выше! Уши заполняет шорох, перед глазами мелькают лица, заклеенные тонкой полупрозрачной бумагой, под которой розовеет лишенное кожи мясо. Юки задыхается в окружении этих лиц – сколько же их тут?..
Другие руки упираются ей в бедра и поясницу, толкают снизу. Похожие на старух белесые существа с бумажными лицами проворно затаскивают Юки на забор, другие уже ждут по ту сторону. Ее тянут, ее рвут вниз с такой силой, что тело Юки резко сгибается. Трещит и лопается позвоночник, мобильник выпадает из потерявших чувствительность пальцев, а звук рвущейся бумаги становится невыносимо громким, вытесняя собой все остальное.
Если приподняться и заглянуть за ограждение, на территорию заброшенной типографии, где нашла пристанище сломленная Юки, то можно увидеть, что земля там устелена плотным слоем мусора. Измочаленное тело девушки с неестественно вывернутыми конечностями лежит в окружении останков животных. Из горы строительного хлама торчит плотно обклеенная бумагой собачья лапка, из мотка ржавой проволоки выглядывает кошачья голова в маске из газеты.
Сама Юки незряче смотрит на небо. Капюшон сполз, из-под шапочки торчат длинные волосы – теперь уже совершенно седые.
Собравшиеся вокруг мертвой Юки согбенные существа громко чавкают, тщательно пережевывая бумагу, сплевывают жвачку и лепят как следует промоченные слюной куски объявлений на ее лицо.
Обрывок за обрывком, обрывок за обрывком, пока Юки не откроет глаза, чтобы посмотреть на мир своим новым бумажным сознанием.
Грозовая туча, тяжелая, с чернотой в утробе, преследовала Вадима от Курской области. Она двигалась хищной касаткой, не отставая от его автомобиля, словно гналась за мелкой рыбкой. Руслом служила федеральная трасса М-2 «Крым», она же Е105 на европейских картах, она же – бывшая Е-95.
Вадим выехал из Киева ранним утром. Он планировал добраться до Москвы, опередив сумерки и предрекаемый синоптиками дождь. Но у таможни были свои планы. Пасхальным подарком всем водителям стала семичасовая пробка. Украину Вадим покинул после полудня.
Под Курской дугой его поджидала туча.
Сорок лет назад Всесоюзный Минтранс проложил «Крым» в обход населенных пунктов, дабы сделать трассу действительно скоростной; за окнами вадимовской «Шкоды-Форман» мелькали реки, холмы, острова рощиц, поселки.
Некоторые села представляли собой скопление роскошных коттеджей, в других полным ходом шло строительство. Третьи же производили угнетающее впечатление.
Вадим подметил: если название села написано на белой табличке – село живое, если на синей – вымирающее. В таких полумертвых, а то и вовсе заброшенных местечках запросто можно было снимать отечественный фильм ужасов.
