Его подарил мне на станции Ицкани, под Яссами, пожилой, бедно одетый румын за то, что я дал ему махорку. Потрясенный румын закурил, долго, до слез, кашлял (махорка была кременчугская, очень крепкая) и побежал домой, — дом был рядом. Он принес это одеяло и протянул мне. Я отмахивался: «ну! ну!» («нет! нет!» — по-румынски), но румын, безоружно улыбаясь, всучил его мне.
Одеяло нам очень пригодилось.
А вот плоский котелок принадлежал моему другу Андрею Головко, с которым мы в знак дружбы обменялись котелками и ложками. Я отдал Андрею свой круглый, а он мне этот, плоский, на котором была сделана штыком «гравировка» — «Андрей Головко» — наискосок.
Под Ярцевым, во время внезапного налета «юнкерсов» на дорогу, по которой мы отступали, я с Андреем спрятались за большим валуном.
Андрея убило осколком.
Страшный удар снес ему полголовы, и я весь был забрызган мозгами Андрея.
Кончалась страничка таким ее стихотворением:
Стихотворение это тоже было написано в Новокузнецке, вскоре после надевания гипсового скафандра.
«Ш»
Здесь, конечно, была прежде всего Шея.
И были слова Пушкина:
«Шум внутренней тревоги»
и
«широкошумные дубравы».
(«…И Пушкин падает в голубоватый рыхлый снег…»)
Отец был очень горяч и вспыльчив, но отходил так быстро, что те, на кого обрушивался его гнев, не успевали обидеться, но не мать…
Они часто «цапались» и, хотя по пустякам, жизнь это отравляло… Мать любила говорить слова, кажется, Жоржа Сименона, хотя они ему абсолютно не подходили и, скорее всего, были не его: «Прошу тебя, люби меня поменьше, но относись ко мне получше». Да, это был, конечно, не Сименон. Кто? Кажется… Впрочем, какая разница!
Но он и относился хорошо и даже очень хорошо, но эти вспышки!.. Однако и она была не подарком… И она знала это, но что из того, что знала?! Как-то надо было бы потерпимей, подобродушней, помягче, многое просто не замечать… Надо бы, так надо, а — не выходило… Вот в чем была беда!.. А! Слова эти, конечно, не Сименона — Воннегута, Курта Воннегута слова. Вспомнила!
У Воннегута была одна загадочная для нее фраза: «Быть глазами, ушами и совестью Создателя вселенной». Загадочная, так как я не очень-то понимала, — как можно быть совестью Создателя… Впрочем…
«Щ»
«Щемяще длинная шея цапли».
«Э»
Возможен был и такой вариант:
«Ена бена рекс квинтер минтер жес» — ничего не понятно, а все счастливы».
(Здесь мы соединили в одно «Э» и «Е» — ничего страшного: заставил смысл)
Ее стихотворение.
«Ю»
Юный хипон Аркадиус и Мона Лиза…
(Это — из Василия Аксенова, из его «Поиска жанра», который она очень любила. Муж тоже читал эту вещь.
Здесь, в алфавите, был выписан большой отрывок о встрече Аркадиуса с Моной Лизой, где она прикрывает свою загадочную улыбку тонкой девичьей рукой — на картине… Прекрасное место!)
«Я»
