– Да. Ты уже семь месяцев Элиот. А школа уже семь месяцев – наш остров безопасности. Настоящий символ.
– Символ чего?
– Выживания. Ни один из наших островов не существовал так долго.
– Ага.
– И ни один Элиот. Главный штаб утверждает, что, если ты останешься в живых, мы постепенно будем наполнять тебя новым содержанием.
Маки, Эм-и-пять, союзническая армия постепенно будут наполнять меня содержанием, как наполняют мясным фаршем каннеллони на День святого Стефана. Словно они не знают, что я всего-навсего учитель, который пишет пейзажи; правда, с тех пор как я оказался здесь, в экстраординарной для меня обстановке, я занимаюсь тем, что пишу портреты важных персон, таких как Роза с ее животом, в котором уже была ты, доченька моя. Как Элизенда Вилабру, как Тарга. Когда-нибудь я поведаю тебе, доченька, об одной знакомой даме. Хотя не знаю, смогу ли.
– А что случилось с предыдущими Элиотами?
– Их, увы, убили.
– Ах ты, черт! Быть связным опасно.
– Да. – В тишине было слышно, как Вентура жует орешки. – Они прогоркли.
– Это единственное, что у меня есть.
– На следующей неделе мы установим на школьном чердаке радиопередатчик.
– Да у вас с головой не в порядке. А если меня схватят?
– И еще я принесу тебе пистолет. Если передатчик обнаружат, ни в коем случае не называй им частоты.
– Запросто.
– Сила Элиота заключается в способе его существования.
– Существования в виде призрака.
– Не знаю. Мы, например, хотим, чтобы когда эсэсовцы встречаются с генералом Юсте и его полковниками, они боялись, что Элиот взорвет землю у них под ногами. – Несмотря на высказанное замечание, он сунул в рот еще несколько орешков. – Да, отлично сказано, призрак, да, именно призрак. Поскольку я все время в движении и никогда не останавливаюсь, иногда я тоже Элиот. Ты повсюду.
– Если ты все время в движении, то почему, когда схватили твоего сына, ты не пришел, чтобы занять его место?
Продолжая вглядываться в темноту, лейтенант Марко дожевал орешки и позволил себе еще одну паузу, чтобы скрутить папироску. Облизав край бумаги, он резко бросил:
– Ты считаешь, что вправе спрашивать меня об этом?
– Не знаю. Так почему ты не пришел?
– Я был в Тулузе. Когда до меня дошло известие…
Когда до него дошло известие, Вентура просто обезумел, пригрозил смертью команданте Каспе, который не дал ему разрешения на явку с повинной, и, нарушив все приказы, сбежал из ставки. Он прибыл в Торену поздно ночью и очутился перед свежей могилой сына, своего наследника. Да, он приехал слишком поздно и чуть не умер от горя, и трое сопровождавших его товарищей заставили его исчезнуть из деревни той же ночью. Его не отдали под военный трибунал в Тулузе лишь потому, что таких людей, как лейтенант Марко, было очень мало.
– Что ты говоришь?
– Да ничего. Что я был в Тулузе. – И указывая на окно: – Внимание, осталось совсем немного.
Они снова замолчали, на этот раз довольно надолго. Время от времени, когда Вентура делал затяжку, их лица окрашивались в цвет крови.
– А я слышу реку Памано, – сказал Ориол.
– Но из Торены Памано не слышно.
– А я слышу. – Тишина. – Неужели ты не слышишь?
Вентура с трудом сдержал улыбку, всплывшую откуда-то из глубины. Однако Ориол ее почувствовал и с удивлением взглянул на товарища. Вентура затянулся папиросой.
– Дело в том, что… старики Торены, наши деды, когда я был маленьким, говорили, что…
– Что?
– Говорили, что реку слышит лишь тот, кому суждено умереть.
– Всем нам суждено умереть, – возразил учитель, почувствовав себя явно неуютно.
– Ее называют рекой тысячи имен, – сказал Вентура в надежде нарушить возникшую неловкость.
– Почему тысячи имен?
– Сначала она носит имя горы, которая питает ее воды, и называется Памано. Ниже по течению некоторые называют ее Бернуи, а дальше – река Алтрон, и при этом у нее меняется голос и вкус воды. Даже форель в Алтроне совсем другая, не такая нежная и вкусная, как та, что мы ловим в Памано.
Вентура сделал глубокую затяжку. Он был далеко отсюда. Пристально вглядывался Торрету, но при этом ловил рыбу на берегу реки Памано.
– А еще дальше, у моста Моли, ее называют река Сант-Антони, и там она уже совсем не поет своих песен.
Молчание. На горе Торрета-де-л’Орри – кромешная тьма. У них уже саднило в глазах от бесконечного вглядывания в ночной мрак. Вентура поморгал немного, сплюнул табачную крошку и сказал:
– Знаешь, о чем однажды спросил меня Вентурета?
– О чем?
– Мы возвращались из Бони-де-ла-Мата и, когда добрались до Памано в районе Сеури, поехали вдоль реки.
Лейтенант Марко снова замолчал. Сделал еще одну затяжку. Ориол подумал, что, видимо, мысленно он оказался со своим сыном на берегу реки, а может быть, просто задремал. И решил не нарушать наступившей тишины. Но пауза длилась так долго, что в конце концов он рискнул сказать послушай, так что тебе сказал Вентурета?
– Что?
Словно пробудившись ото сна, Вентура затушил окурок в блюдце, служившем ему пепельницей, и вздохнул:
– Да какая разница? Ему было годиков пять или шесть. – И энергично: – Ну-ка, давай! Пора уже.
– И все-таки что он тебе сказал?
