В жизни Марсела ничего не изменилось, только вот Мерче ушла, и ни эрили, ни сентельесы, ни англезолы, ни сентменаты, ни черт знает кто там еще так и не пригодились; скандала никакого не было, ведь теперь все подряд разводятся, подумаешь! Скорее, странно встретить человека, который ни разу не разводился, можешь мне поверить! Ну а потом, я зато теперь, как видишь, свободный мужчина. Мерче покинула семейство Вилабру с высоко поднятой головой и полным кошельком, но без Сержи, который остался с бабушкой, хотя не непосредственно в Торене, самом настоящем неврологическом центре, где можно умереть от скуки, а под ее опекой, но в Барселоне; его матери был великодушно предоставлен режим наибольшего благоприятствования для свиданий с сыном, несмотря на то что это она покинула семейный очаг. В это время в характере Сержи уже начинали зреть зачатки будущего непреклонного бунтаря. Сержи настоящий мятежник, не то что я, потому что зимой он ездил на Туку только по обязанности, но зато имел уже в своем багаже шесть досок для серфинга из титана и углеродного волокна («Бруспорт-Марина» третьего поколения, чудо что за доски) и два блюда с гравировкой с других соревнований, удостоверяющих, что он занял одно из первых пяти мест на чемпионате в Гибралтаре и в Сан-Диего, в Тихом океане. И это в шестнадцать лет, чтоб ты знал. Правда, у него сложности с первым курсом бакалавриата, он уже трижды не смог сдать экзамен. С этим парнем надо что-то делать, Газуль, ты что думаешь по этому поводу? И не смотри на меня так, я тебя давно простил, а убить тебя, как я грозился, я бы все равно не смог, кишка тонка. Ты мне нужен. Я предпочитаю вести беседы с тобой, хоть ты и предатель, а не с мамой, потому что такая уж у меня мама.
В ту среду на излете августа Элизенда Вилабру встала, как обычно, в половине седьмого утра, и ей показалось странным, что рассветные лучи солнца все еще не окрасили занавески. Она зажгла стоявший на тумбочке ночник и сначала подумала, что отключили электричество. Потрогала лампочку и убедилась, что она нагревается. Уже несколько недель она не читала, не могла сосредоточить взгляд ни на каком предмете, все время спрашивала, сколько человек в комнате, ощупывала вещи и решения и не отказывалась от руки Сьо. Но она еще видела; расплывчато и с пятнами, но видела. А в ту августовскую среду в половине седьмого утра она вынуждена была выключить бесполезный теперь свет и снова лечь, упорно глядя в потолок, которого не видела. Всевластная сеньора глубоко вздохнула и приготовилась хладнокровно вступить в мир вечных теней.
Семейства Вилабру Рамис-и-Вилабру-Кабестань, то есть, соответственно, семья Элизенды и семья Сантьяго, ее мужа, были двумя франкистскими ветвями рода Вилабру. Со стороны Элизенды это были Вилабру из Торены, Вилабру Брагулат, а со стороны ее мужа – Вилабру-Комельес, уже три поколения которых проживали в Барселоне и с начала двадцатого столетия имели тесные связи с консервативными монархическими кругами страны, особенно по линии Комельесов, состоявших в родстве с семейством Арансо из Наварры, о которых говорили, что они были карлистами еще до того, как возник карлизм. Да. Да. Нет, как раз со стороны Роуре, да. Что касается Кабестаней, то, насколько я понимаю, они не принимали ничьей стороны, но всегда держали нос по ветру. Кстати, эти Роуре были кровными родственниками других Роуре. Представь себе. Одни – из СЕДА, а другие – из левых республиканцев, а на Рождество вместе ели эскуделью.
– Богатые не убивают друг друга из-за таких вещей.
– Пока не разразится война. Тогда богатые люди исчезают, а их злоба и вражда остаются. Так что, может, друг друга они и не убивают, но других-то убивают.
– Ты имеешь в виду сеньору Вилабру?
– Вся деревня знает, что те трое, что принимали участие в казни отца и сына Вилабру из Торены, погибли от рук алькальда Тарги.
– И что?
– Это была ее месть.
– Ты можешь это доказать?
– Нет, хотя совпадений слишком много. При этом, похоже, они с Таргой смертельно ненавидели друг друга. Не знаю… я тогда был слишком молод… и у меня были другие заботы. Но в деревне об этом поговаривают. И знаешь… – Жауме Серральяк неожиданно умолк. Потом резко, словно под напором нахлынувших воспоминаний, прервал молчание: – А ведь я был одним из последних, кто видел учителя живым.
– Как это?
– А вот так. Вечером, перед ужином, меня послали за ним в школу.
– Кто?
– Тарга. Эй, парнишка, подойди-ка сюда, как тебя зовут?
– Жаумет.
– Ты из какого дома?
– Из дома Льизет.
– А, из дома каменотеса?
– Да, сеньор.
– Беги в школу и скажи учителю, чтобы он немедленно пришел сюда. И чтобы поторопился.
– А дальше? А?
– Не помню. Потом были выстрелы. Судя по всему, деревню атаковал взвод маки. Люди заперлись по домам. Не знаю. Понимаешь, я был совсем… А когда можно было обо всем разузнать, я думал совсем о другом, о…
Тине показалось, что он думает о чем-то грустном. Но тут Серральяк, видимо, решил больше не предаваться своим воспоминаниям.
– Видишь ли, молодость настигла меня, когда я был слишком юн.
